Русалочка

Спать завсегда рано ложимся. И встаем рано. Яйца свои, зелень, овощи там какие с огорода, а молоко, сметанку вон, масло внучка всегда принесет – четыре километра для молодых ног не крюк, а зятек и вовсе на мотоцикле.

А когда-то у Елены Владимировны был муж, но уже семь лет как лежит он на маленьком кладбище за деревней. С ее слов я понял, что мужик он был толковый и пальцем ее никогда не тронул, жили они душа в душу, четверых детей воспитали, из которых двоих тоже уже не было, но перед смертью муж стал немного плох на голову – «и матерится, и хохочет», – и все ему мнилось, что деньги, отложенные им на похороны, пропадают.

Так и помер, и с деньгами ничего не случилось – пошли, что называется, в дело. Но семь лет назад в Мохово было еще пять жилых дворов и даже электричество было, правда, не всегда. А почту и пенсию и тогда уже не носили, все получали в Князевке, и работа была там же, и магазин.

А раньше здесь, в Мохово, за лугом, где начинался большой лес, работала пилорама. Все кануло, и лес снова отвоевывает свои позиции, и над ним вечерами можно видеть, как парит, словно туман, известь.

Я сидел за столом в маленькой, но опрятной избе со скромненьким иконостасом в красном углу, с большой рамой на стене, куда под стекло было вставлено много старых черно-белых фотографий; пил чай с блинами, а голова моя в это время медленно пухла от обилия непонятной информации. Но я был добродушно снисходителен, понимая, насколько бабушке хочется выговориться. Свободные уши, чего уж тут. Однако нельзя сказать, что мне было совсем уж неинтересно, я слушал с удовольствием, и передо мной рисовалась совсем иная жизнь, о которой я никогда не задумывался и имел самое смутное представление.

Я полагал, что Елена Владимировна предложит мне остановиться у нее, и с сомнением оглядывал ее небольшой дом – в сущности, одну комнату, разделенную занавеской и печью на две зоны – жилую и столово-кухонную. Я не мог представить, как буду обитать с этой приветливой, как оказалось, бабулькой под одной крышей.

К тому же, я не привык ложиться спать рано. Однако баба Лена (как я буду называть ее впоследствии, но тогда еще нет) сказала:

– А поживи-ка ты у Поляковых. А что? Дом еще хороший, даже окна целы, да и внутри почти все цело.

– А где это? – спросил я.

Бабушка рассмеялась.

– Да недалече, Гошенька. Все у нас рядышком. Через один двор от моего, по нашей стороне. Все рядышком. И дом, и погост…

– Что? Погост? – не понял я.

– Да нет, это я так.