Кладбище погибших цветов

Помочь внутри я никак не смогу, к тому же я и так оставил вверенный мне пост, разумеется, исключительно от большой дружбы с тобой. Надеюсь, ты сможешь простить мне такую вольность, милый Отто, потому как совесть моя, увы, на такое милосердие не способна. Прощай!»

Я намеревался было тепло проститься со стражником, но вспомнив про его бахвальство и вопиющей дерзости отлучку с места несения службы, удостоил его лишь сухим коротким кивком, развернулся на каблуках, возвещая об окончании нашей беседы, и немедленно вошел в распахнутые ворота.

«Вынужден сообщить, что господин граф хоть и принимает посетителей в такой ранний час, находится в прескверном расположении духа, к тому же живописец который месяц пишет его портрет, от чего господин граф регулярно нервничает. Могу я рассчитывать на ваше благоразумие… Отто, верно? Отто, дорогой Отто! Я ни в коем разе не хочу сказать, что господин граф отказывает вам в аудиенции, лишь хочу убедить вас не расстраивать его светлейшество чересчур… щепетильными или откровенно наглыми просьбами.

«Ох, ведите же меня к нему», – нарочито громко вздохнул я и махнул рукой в знак согласия на нелепую просьбу канцелярского служки с только-только пробившимися юношескими усиками над верхней губой цвета чернильницы.

Сперва я решил, что господин граф принимает посетителей прямо в опочивальне. Уж больно темными были гардины на величественно вздымавшихся под своды замка окнах, к тому же во внушительного размера зале, куда меня беззастенчиво втолкнул юнец-писарь, была кровать.

«Утречка, любезный подданный», – услышал я из-за большой шелковой ширмы в аккурат по центру помещения властный мужской голос, которой эхом разнесся по комнате. – «Немедленно представься и изложи цель своего визита, будь же краток и откровенен.

Господин граф издал сухой смешок, но так и не показался из-за завесы. Я поспешил назваться и рассказал о притеснениях со стороны деревенских властей, своем желании обзавестись небольшим земельным участком, положенному мне по делам и подвигам моим. Словно бы мимоходом обмолвился о дерзости конюхов с внешнего двора и полном отсутствии дисциплины в рядах замковой стражи.