Ахейя. Сказка, рассказанная в лифте

Зачем забрали его из родного города Пизы? И как уместили в лифте – или был он с самого начала небольшим?

– Растрепался немного, с утра побегать пришлось, – пояснил как бы призрак таким голосом, который призрачным никак не назовешь. – А лифт исправен. Поехали, Федор Ло… то есть Коныч.

«Пизанскую башню» поставили прямо, и Федор Коныч одобрил про себя эту позицию. Он, к тому же, в призраков всерьез не верил. «Должно быть, из молодежи кто-то едет, – подумал он. – Они что только с волосами не делают». Немного мешали два странных глаза, которые блестели, как шурупы из нержавеющей стали и неторопливо моргали.

Он ступил одной ногой в нелюбимую кабину и молвил, обращаясь к попутчику:

– У вас глаза помоложе, чем у меня, пенсионера. Где тут «Вызов диспетчера?» Надо сказать, чтоб лампочку ввернули.

Призрачное строение рассеялось, образовав химическую формулу поваренной соли, написанную прописными буквам: NaCl.

– Трос крученый! – заворчала «формула». – Им уж говорили. Диспетчер там поменялся. Прежняя-то быстро присылала, а эта неизвестно еще когда раскачается. А своих лампочек у нас нету. Да я вас так отвезу, ничего. Не проедем ваш восьмой этаж.

– Вы разве монтер? – спросил Федор Коныч, стоя между светом и тьмой.

– Нет, не монтер. Лифтовой.

– Как? – переспросил Федор Коныч.

– Лифтовой. Не слыхали разве? В доме – домовой, в лифте – лифтовой…

– Я, понимаете ли, в этот дом одним из первых въехал, – вежливо сказал Федор Коныч.

– И я одним из первых. Как лифт пустили, так с тех пор и живу. Только кабины другие были. Натуральное дерево.

– Как же, – кивнул Федор Коныч. – И зеркала были. И лифтершу первую знаю хорошо. А лифтовых не было никогда. Про домовых не говорю, это, я извиняюсь, несерьезно.

– Ну-ну, давайте, – обиделся лифтовой.

Тогда Федор Коныч убрал ногу из кабины и обратился за поддержкой к «Правилам пользования лифтом». Однако знакомая табличка ничем не поддержала его, потому что слова на ней странным образом изменились. Первым пунктом значилось теперь следующее: «Жил в одном городе хороший человек Ленюшка Мамохин».

– Это вы – Мамохин? – опешил Федор Коныч.

– Вахрамей меня зовут. А там, в той кабине, Шуроня.