Кантилена для мертвеца. Мистическая драма

Серость русской осени в непогоду – это особое состояние, в котором доминирует безысходная неуютность, неотвратимость надвигающегося зимнего забвения и лишь свет, пробивающийся из закопчённых окон деревенских хаток, да печной дымок, подаёт надежду на спасение от пронизывающего ветра и холодных капель, обрушивающихся на одинокого путника.

***

– А случись проезжать какому-нибудь чину, ну, скажем класса осьмого или….

– Осьмой класс, это что-то, кажется вроде гвардейского штабс-капитана? М-да уж…, – перебил Янова Глечик.

– И штабс-капитан может в рожу сунуть, коли окажется на постоялом дворе единственным, на манер важной особы. А хотя…. Да что там осьмого, сразу шестого или пятого…, – поддержал беседу Алов.

– Не кто-нибудь, а генерал- провиантмейстер…, – ответил Николай Васильевич.

Он развернулся в пол-оборота к окну, долго рассматривал суетящихся крестьян, которые с большим усердием разбрасывали по постоялому двору солому. Это был уже не тот странный и нелюдимый постоялец, добровольно заперший себя в номере.

К тому же, не смотря на свою осеннюю серость, мир стал оживать.

– А может это приснопамятный херсонский помещик? – не унимался Глечик.

– Да, – вздохнул Гоголь, – Непременно пятого, и непременно генерал…. Но…. Обойдёмся в этот раз без херсонского помещика.

– Ну, генерал, так генерал, – согласился Янов, – А ну как блеснёт тот генерал эполетами или шнурами с золотом и всё, вот оно солнце российской империи для подвернувшегося смотрителя или на худой конец, коллежского регистратора в учреждении, которому положи, да хоть о пяти жизней, всё одно, не хватит дослужиться до такого чина.

Такому генералу и известие посылать не требуется, дабы упредить, что вот-вот появится значимое лицо. Шепнёт кучер словечко половому или другому человечку, так в миг ему и подножку в экипаже откинут и за ручку придержат. И вот уже идёт генерал по соломке аки по перине. Вот что значит иметь чин.

– Так, а вы после нежинского (лицея) кем вышли? – поддел Гоголя Глечик, – Даже дворянская грамота не поспособствовала.

– Кем вышел, тем и остался, так что не гожусь я для чиновничьей службы, – парировал писатель, зачем-то поправляя цветастые занавеси на окне.

– Ну, вот тебе и ответ. Всё от образованности, но все же чин, это важнее. Вона как Меншиков при Государе Петре, так и вовсе писать не умел, однако достиг просто немыслимой высоты власти и положения, а как лишился протекции, так и остался ни с чем.