Семена раздора

Четверо писцов в голубых одеждах, украшенных царскими знаками и символами власти, встали по углам помоста, отточенным движением вытянули перед собой таблички и складно, будто один человек, провозгласили:

– Царь царей, повелитель шести частей света, старейшина и ишшахар народа Мидона, властвующий над народами и племенами, указующий путь колесницам и всадникам, поражающий и устрашающий неправедных, светозарный Нахарабалазар из племени Харз, посвящённый Нахаре. Тот, кому Ушшур, и Нахара, и Ашара знаки власти вручили, кого Марузах и Тузулу призвали ради благоденствия людей, над племенами и народами возвеличили и утвердили, кого Абиту-Бал превознёс и наставил.

Дабы справедливость в стране была явлена беззаконным и злым на погибель, дабы сильный слабого не притеснял, сказал так…

Длинный и украшенный невероятно пышными словесными оборотами приговор, из которого Энекл, вполне сносно говоривший по-мидонийски, понял едва ли треть, площадь прослушала в гробовом молчании. Писари читали мерно, торжественно и внушительно, с мастерством, недоступным лучшим из эйнемских знатоков искусства декламации.

Когда последние слова отзвучали, раздался рёв и посыпался град гнилых овощей. От громогласного «Нан-Шадур-иллан, хуваршиим!» дрожали стены окружающих домов.

– Что такое «эну илум шиб илиш»?! – спросил Энекл, с трудом перекрикивая рёв толпы.

– Мы уже восьмой год в Мидонии, а ты так толком и не выучился языку! – прокричал в ответ Диоклет. – «Дорога, сокрытая во тьме»!

– Гарпиям на поживу мидонян и их язык! Название казни, что ли?!

От иллумиев, владевших Нинуртой и долиной Закара до вторжения мидонян, последние унаследовали странный обычай давать наказаниям вычурные названия.

Обыкновенное отсечение головы, например, именовалось «отделением неба от земли». Это весьма полюбилось эйнемским наёмникам. Отныне оплеуха, полученная от эномотарха, называлась не иначе как «сотрясение неразумного убедительным».

– Не знаю, – ответил Диоклет, к удивлению Энекла, простодушно считавшего, что товарищу известно о варварах всё.

– Ну, раз так, значит, что-то совсем древнее.

– Или что-то совсем новое. В любом случае скоро всё узнаем, хотим мы этого или нет.

Палачи вывели Нан-Шадура вперёд и поставили его посередине, кто-то из них заставил старика упасть на колени. С торжественной медлительностью перед лицом приговорённого разломили символы его некогда огромной власти: жреческий посох, широкое оплечье вельможи, церемониальный высокий колпак из белой овечьей шерсти.