Сны Черубины – 2

Белоснежные полотняные скатерти были отглажены, и в буфете сияла начищенная до блеска серебряная посуда.

На следующий день должна была приехать Лиля, на этот раз не одна, а вместе с мужем – Кириллом Степановичем.

Настроение было праздничным, и Черубина с кузеном Николаем придумывали концерт, в котором должны были участвовать все родственники и гости. Очередь дошла до вертепа. Его сценарий Чери написала в стихах, —

…Когда сделал Господь человека земли

Сопричастником жизни всемирной,

Эту розу волхвы в Вифлеем принесли

Вместе с ладаном, златом и смирной…

Все роли предстоящего праздника были распределены, и молодые люди отправились пить чай с тётушкой Чери – Елизаветой Дмитриевной.

– Что же это был за спектакль, – спросила заинтригованная Черубина, которая всегда интересовалась таинственными и необъяснимыми происшествиями, – расскажите, тётушка.

– Это случилось как раз в канун Рождества. Меня и Варю – барышню, жившую по соседству, пригласили на маскарад. Собралась веселая компания молодежи, и мы решили разыграть собственноручно написанную по мотивам повести Гоголя пьесу, в которой Малороссию заменили на Санкт-Петербург, и все персонажи превратились в столичных жителей, включая Солоху и даже чёрта.

Спектакль удался на славу, и мы, воодушевленные успехом, закутались потеплее и отправились вдоль набережной Екатерининского канала в сторону Казанского собора. Позади него начиналась улица с известным домом каретника Иохима, где некогда жил молодой и никому тогда ещё неизвестный Гоголь. По дороге юноши пугали нас и друг друга страшными историями из жизни самого Николая Васильевича. Между тем на город опускались ранние зимние сумерки, будившие игру воображения – кое-кому из нас было страшно и вовсе не до шуток.

Когда мы оказались у парадного входа, все вдруг растерялись, не понимая, что делать дальше. Как всегда бывает в таких случаях, нашёлся предводитель, который повел всех во двор дома, где царила неожиданная и странная для центра города тишина. Окна, выходившие на эту сторону, оказались темными, нигде не было видно ни одного огонька, ни одного человека.