Великая надежда

– Накатались! – радостно закричали слегка осовевшие дети.

Человек отстегнул их.

– Меня совсем не мутит, – сказал Герберт. – Ни капельки.

– Большое спасибо!

Они пожали ему руку. Человек сиял.

– Завтра придете кататься?

– Больше не придем, – серьезно ответил Георг. – В двух километрах отсюда тайная полиция.

– Берегитесь! – сказал мужчина. – А если… Я хочу сказать: дружба есть дружба. И в любом случае на карусели вы никогда не катались.

– Мы на карусели никогда не катались, – сказал Леон.

У выхода стоял, прислонившись, долговязый парень.

– А вы почему не платите?

– Мы уже! – крикнули дети и побежали.

Быстро, еще быстрее! До их места оставалось каких-нибудь несколько шагов.

– Здесь!

Руки у них опустились. Вся кровь отхлынула от лиц. Ошеломленные, стояли они на краю откоса, и неподвижно чернели их фигурки посреди летнего вечера.

То, что они увидели, превосходило их самые смелые представления о мировой несправедливости, превосходило меру их терпения: отряхиваясь от водяных брызг, из канала выходила Эллен, и на руках у нее был грудной младенец.

Младенец, которого они поджидали почти два месяца, младенец, которого они хотели спасти, чтобы оправдаться, чтобы им наконец разрешили сидеть на всех скамейках, – их младенец!

Держа за руку второго ребенка, на берегу стояла мать и кричала от ужаса и радости. Со всех сторон сбегались люди. Словно они все вынырнули из реки, как призраки, чтобы воспользоваться этой редчайшей возможностью и доказать, на какое сочувствие способны их сердца.

Женщина хотела обнять Эллен, но Эллен ее оттолкнула.

– Я ничего не могла поделать! – с отчаянием в голосе закричала она. – Я ничего не могла поделать! Я хотела вас позвать, но вы ушли слишком далеко, я хотела… – Она растолкала людей вокруг себя.

– О чем говорить! – холодно сказала набережная.

– Где мой театральный бинокль? – закричал Герберт.

Ханна и Рут безуспешно пытались сдержать слезы.

– Мы расплатимся по-другому, – прошептал Леон.

Эллен стояла перед ними, бледная и отчаявшаяся.

– Пойдем с нами, – спокойно сказал Георг и накинул ей на плечи свою куртку, – там наверху есть скамейки. Мы сейчас все вместе сядем на скамейку. Возьмем и сядем.

Шаги сапог проскрипели по гравию, бессмысленные и самодовольные – так шагают только те, кто сбился с пути. Дети в ужасе вскочили. Скамья опрокинулась.