Сбор клюквы сикхами в Канаде

Но учителя в?школе художники были никакие. Может, в?этом все дело?

Короче: в?школе они выучились много чему, но к?тому, чему именно их учили, приобрели стойкую аллергию.

Все же им сильно повезло: снаружи что-то уже менялось.

Библиотека иностранной литературы была раньше в?Зарядье, почти на самой набережной, в?желто-белой с?колоннами бывшей церкви. Там устроили выставку рисунков Матисса: год еще был пятьдесят какой-то. Мика с?мальчиком Володей из класса – маленькие, лет по четырнадцать – на нее пошли. Небо уже налилось сизо-розовым, хотя всего часов пять – дело было в?декабре.

И?на этом небе классическое здание церкви казалось лимонным, а?колонны бирюзовыми. Этот вечерний эффект просто с?ума сводил – так было нарядно.

И?вот они – плотный Володя в?школьной гимнастерке и?высокая, нелепая Мика в?коричневой форме – вот они поднимаются в?очень теплые, очень ярко-белые маленькие залы. И?такая красота были эти рисунки одной гибкой линией.

Но тут на них, видно, подействовал этот внезапный нагрев после двадцатиградусного мороза, и?очень скоро они с?ним начали сопеть, сперва исподволь.

Ничего не помогало: платка не было ни у?него, ни у?нее. Вскоре они уже сопели вслух, громко, в?унисон.

Пришлось им позорно ретироваться.

Декабрь, Москва, Матисс. Оттепель.

Мена всех

Мика оторвалась от старой семьи – от того, что для себя она определяла как несправедливые преимущества, за что было стыдно. За раннюю грамотность, например. Оторвалась от папы с?Бабушкой и?тетей Нютой, которые остались в?Ленинграде.

Но она продолжала быть зависимой от чужого мнения. Просто сейчас это было мнение уже не папы с?Бабушкой, а?мамы с?Горынычем.

Горыныч состоял из длинной толстой шеи. Она оканчивалась небольшой головой с?высоким, но, увы, – чисто декоративным лбом и?плоскими щеками. За очками маленьких бесцветных злых глазок было не видно, рот был безгубая щель. Ниже шея разветвлялась на накачанные загребущие руки, а?сама бочкообразно утолщалась, и?это тулово бегало на коротеньких кривых ножках.

Он был представительный и?любезный, замечательно одевался в?ателье – его можно было перепутать с?человеком.

Начал он с?искоренения папы и?Бабушки. «Все это пропахло нафталином», «Да кто это теперь читает», и?т.д. А?что же нужно? Горыныч утверждал культурные преимущества Москвы. Ладно! Тогда как раз выходили Паустовский, Бабель, Олеша. Это было упоительное чтение, и?Мика полюбила «Золотую розу» и?Кавалерова. Но все же все это было ничуть не менее нафталинное.