Как вернувшийся Данте

Поэтому – самому убийству предшествовало ещё одно святотатство; впрочем – считать ли святотатством брак человека с собственной матерью?

Или – можно было и не считать?

Один из вовлеченных в заговор евнухов (а конкретно: человек, на коем лежала обязанность снабжения гарема всем необходимым – от пищи до прочего-прочего-прочего – и потому имевший свободу перемещения) пронес в помещения гарема еще одну магическую фигурку: ещё одного сына! Тем самым – кровосмесительный брак был обозначен.

Так они разделяли и властвовали: совокуплялась одна магическая сущность, а убивать предстояло другой – женственно-материальной: так – «убить отца и возлечь с матерью» (Зигмунд Фрейд); что тут добавить?

Впрочем – убавлять тоже нечего.

А что убивать предстояло непосредственно Тейе – так и это и есть власть женщины: отнять (поменять) сущности, перетечь (как человек Воды) – из природы в природу.

Наличие в мироздании псевдо-женщины (не-Лилит) предполагает, что псевдо-человек (не-Адам) захочет не единения и со-подчинения; но – именно насилия (магии).

Вот младшая царица и «взяла и убила»; но – лишь тело царя: когда фараон отвернулся (насыщенный ею, конечно), то ласковая женщина извлекла из складок покрывала лезвие и одним движением перерезала мужчине горло – после чего «который мужчина» перестал быть богом и умер почти что мгновенно.

А потом наступила расплата: то ли бог-фараон оказался слишком силён, то ли – магия женщины была слишком слаба (что, впрочем, одно и то же); но – фигурки фараонова сына на месте убийства оказалось явно недостаточно: сила бога не перетекла в Пентавера (ещё и поэтому – теперь он носит другое имя), и сын не смог вовремя поддержать мать.

Опочивальня царицы была обыскана, фигурка сына найдена, причастность его стала очевидна (а вина за непосредственное убийство с жены – снята, так-то); заговорщики были схвачены.

После чего – в дело вернулся сам убиенный фараон, который с небес принялся судить виноватых: «вступление Туринского папируса представляет собой речь самого царя, наставляющего судей, которые будут разбирать дело; одновременно царь представлен так, как будто он уже находится в ином мире среди богов.

Речь идет о тексте, безусловно созданном, подобно папирусу Харриса, уже при Рамсесе IV, выступающем в роли исполнителя последней воли отца.