В плену иллюзий

Откуда ни возьмись понабежали другие научные сотрудники и, восхищённо глядя на то, что у меня получилось, стали приносить мне фотографии своих кумиров и родственников с просьбой нарисовать их… Так в свободное от лаборантской работы время я старательно осваивал карандаш и тушь, изображая на ватмане всё, о чём меня просили. Вскоре я понял, что мне необходимо повышать свою квалификацию художника, и вечерами стал посещать изостудию, находившуюся на улице Правды, где, всё больше и больше увлекаясь, рисовал натюрморты и обнажённую натуру, а в выходные дни со студийцами выезжал на пленэр и писал подмосковные пейзажи.

27 мая

Проснулся рано – около шести утра – от уже ставшей непривычной тишины: двигатель не работал, не ощущалось вибрации, и судно едва покачивалось на волнах. Выглянув в иллюминатор, был несказанно поражён открывшимся видом. Мы стояли в заливе, окружённые скалами цвета золотистой охры, едва подёрнутых синевато-фиолетовой дымкой. У самого берега вода казалась светло-голубой и по мере приближения к нам из лазоревого постепенно переходила в ярко-изумрудный цвет, а чуть дальше, левее, хорошо просматривался скалистый мыс Рас-Фартак, на который набегали и пенились волны.

Я вспомнил, что вчера на собрании упоминали мыс Рас-Фартак, недалеко от которого у нас назначена встреча с «Крымчанином». Не прошло и пяти минут, как я был на палубе, где уже бодро расхаживал с фотоаппаратом в руках океанограф и по совместительству учёный секретарь нашего института Серафим Всеволодович Грушин.

Он как заведённый вертел головой и, то и дело прицеливаясь объективом, щёлкал затвором. Это подтолкнуло меня к действию. Я быстро вернулся в каюту, схватил акварельные краски и, выскочив на палубу, принялся лихорадочно писать этот романтичный вид. Не успел я его закончить, как вдали показался «Крымчанин», и по мере его приближения к нам он производил на меня всё более волнующее впечатление. На фоне нашего, сияющего белизной, судна он выглядел изрядно потрёпанным: краска во многих местах слезла, обнажив подёрнутые ржавчиной борта, сам он закоптился и почернел.

Чувствовалось, что он уже давно находится в этом районе на промысле и ему даже некогда привести себя в порядок, и мы ещё тут – со своими продуктами – оторвали его от трудов праведных, о чём явственно говорила палуба, заваленная каракатицами. Весь вид его словно подчёркивал его значимость здесь и нашу, отвлекающую его от важной работы, никчёмность.