Второго дубля не будет

Нянчилась со мной бабушка, с 4-х месяцев сажала в подушки (что сейчас строжайше запрещено) и давала играть пуговицами разноцветными, скрепленными ниткой. Погремушек у меня не было.

Для моего мытья носили воду с речки, речка была внизу, дом на горке.

Один раз бабушка пошла на базар, когда проходила мимо веревки с бельем, ей на голову упал мой подгузник, с которым она благополучно и ходила целый день, пока хозяйка не обратила внимания и не спросила:

– Людмила Виссарионовна, а что такое у Вас на голове? – Бабушка была очень сконфужена.

Ходить я научилась в 11 месяцев. Едва начав ходить, я совершила форменное злодейство. Подобралась к корзинке с вылупившимися цыплятами и задушила двух цыплят, крепко сжав их в ручках.

Я и мама

Была я неласковым ребенком, не позволяла лишний раз себя поцеловать, в неполные два года при виде больших мальчишек показывала кулак, шептала «Вот как дам, вот как дам», и пятилась назад.

Пуговицы у меня были биговочки, еда – маняма, кукла – потяпа.

Когда я уставала, то приседала и говорила «ножки болят, ножки болят», пока меня не брали на руки.

До двух лет упорно писала в штаны. Отойду в уголок, затаюсь, а потом начинаю топать ножками и кричать, – Ой, ой, ой…

Измученные моим упрямством мама и бабушка решились на крайние меры и натыкали меня носом в мокрые трусики, что оказало волшебное действие, – я прекратила писать в штаны раз и навсегда.

Ничего этого я не помню.

В 1949 году меня перевезли в Батуми.

К Батуми относятся мои первые личные воспоминания в виде несвязанных между собой картинок. Я вижу большой розовый куст, усыпанный мелкими цветами, озеро и лошадку, которая катает детей в тележке с колесами, но мне мама не позволяет прокатиться, я еще мала для этого.

Я маленькая

Я росту

Воспитательница в детском саду обнимает других детей, а мной, такой замечательной девочкой пренебрегает. Обида. При фотографировании меня поставили не рядом с моей воспитательницей, а рядом с чужой.

Опять обида. На групповой фотографии я мрачнее тучи.

На бульваре в Батуми

Я наотрез отказывалась садиться на чужие горшки в детском саду, и мама носила свой, глиняный и очень тяжелый. Каждое утро туда, каждый вечер обратно, пока мама его не уронила и не разбила. Этого всего я не помню. Но помню свое отвращение к чужому (общему горшку), на который мне предлагают сесть и в котором что-то плохо пахнет.