Отель Калифорния. Сборник новелл и рассказов

«Теперь идем на нары», – потянула его Азук на приготовленную заранее кровать из еловых веток. И там они лежали и любили друг друга до самой смерти.

Анжела закончила рассказ, обвела слушателей долгим взглядом, который из-за очков, наверное, некоторым показался строгим взглядом учительницы, проверявшей домашнее задание у первоклашек.

«И в чем мораль? – подумал я усмехаясь. Надо трахаться как кролики пока живешь? Так что ли? Жизнь слишком коротка, чтобы о чем-то переживать и чего-то добиваться.

– Благодарим Анжелу за прекрасный рассказ, – тем временем произнесла модератор конференции. – Надеюсь, что вопросов не возникло, все и так понятно.

– Они умерли прямо в постели? – громко уточняю я, привлекая к себе внимание.

Анжела отыскивает меня взглядом, не подавая виду, что мы знакомы.

– Да, – отрезает она, – умерли, чтобы родиться снова.

– Мне помнится, – я не унимаюсь, – люди-однодневки жили возле Южного Буга.

Анжела, хотя и должна злится на мои провокационные вопросы, но не подает виду. Ее лицо холодно, равнодушно, и тем не менее на нем заметен оттенок презрения.

– У людей подобных вам, – парирует она, – отсутствует фантазия, хотя и считаете себя писателем. Вам непонятны эмоции, для вас важны только фейковые новости.

В зале раздается легкий шум, удовлетворенные возгласы, вероятно местная творческая элита посчитала, что Анжела ловко отбрила этого писаку, неизвестно зачем зарулившего к ним на остров.

– У вас еще есть вопросы? – спрашивает меня модератор.

Я отрицательно качаю головой. Какие к черту вопросы, если Анжела повернута на сексе и вся ее философия крутится вокруг мужских и женских гениталий. «Тут все что ли такие?» – возникает у меня нетривиальный вопрос. Может природа Сахалина так воздействует на людей? Не зря же Чехов писал, что на острове, рожают даже старухи и бесплодные женщины, которые не надеялись иметь детей в России.

Тем временем Анжела идет прямо ко мне, садится рядом на свободный стул. Как ни в чем не бывало она улыбается, хотя заданные мной вопросы должны были ее взбесить. Они простительны для любого постороннего человека, какого-нибудь московского литературного сноба, но не от любовника, который провел с ней ночь. Я сам чувствовал странность своего поступка.