ПХЖ и тоталитаризм

Получилось так, что Третий своей гордостью, высокомерием и упрямством просто затормозил свою социализацию. Последним, кто надеялся что-то доказать инвалиду, был Четвертый, поэтому они были почти врагами. Четвертый не знал, почему он это делает. Может, из-за природного чувства равенства внутри социума; может, из-за природного упрямства; но в любом случае – из-за традиционных качеств русского человека. Третий все воспринимал как издевательство.

– Ты вот мне скажи, зачем ты вчера до четырех утра шаркал по комнате, то чем-то шебуршал, то с компьютером разговаривал, то колонки включал-выключал, а сегодня тишина.

– Я перед тобой оправдываться не обязан.

– Ну ты и мразь.

Четвертый успокоился.

– Так, надо к Археологу идти, уже должен с «раскопок» вернуться.

– Ну правильно, пару проспал – надо пить идти.

– О, а разве я вслух сказал?

– А то нет? – Третий засмеялся.

Стук в дверь. Шестой, грустный и трезвый, но глаза блестят.

– О, здорова! Ты откуда?

– Да так, надо было одного уважаемого человека по-человечески похоронить. Там Минин попросил. А че ты в трусах?

– Да ток проснулся. Археолог где?

– Да пьет опять. Голубчик, бл-.

– Ясно.

– Ладно, пойду купаться.

– Ага, иди. Зачем заходил-то?

– Да просто, в гости.

Четвертый принял душ, оделся по-новогоднему и вышел на улицу: март, может, даже начало апреля.

– Опять, бл – ь, не в сезон одет. Да какой тут сезон? Скоро же новый год.

Не видно нигде.

Четвертый попытался волевым усилием навести радостное настроение, но все было тщетно. Реальность, за которой все скрывалось, плотно перекрыла и поглотила окружающее – настолько мягко и плотно, что чтобы выжить, реальность приходилось заменять.

До «Пивовара» дорога была чистая от воды, но посыпана таким количеством песка, что полы джинсов сразу покрылись грязью.

Изо дня в день, из угла в угол в пивной переставлялись столы и стулья, но это все равно не помогало: заведение плавно превращалось рюмочную советского типа.