7 цветов смерти

Минотавром, запертом в лабиринте своего тела, изуродованного в авиакатастрофе.

Знаешь, когда мы чего-то лишаемся, то вдруг осознаём, что именно без этого мы и не можем быть самими собой. Лишившись зрения, я часто думал, что должен чувствовать человек, если его лишить, помимо зрения, ещё и речи, слуха, рук и ног?

– Интересный вопрос. Типа, человек-овощ?

– Да нет же, овощами называют тех, кто ничего не чувствует. А здесь, наоборот, ты все чувствуешь, но ничего не можешь. Абсолютно ничего.

Ты не можешь ничего ответить этому миру.

Ну, разве что, потеть и дрожать. Ты не контролируешь этот мир, но этот мир может делать с тобой что угодно. И ты вынужден этому положению вещей починиться.

У меня не хватает воображения, чтобы представить всё отчаяние и муку, которую должен испытывать человек в таком положении. Когда ты полностью беззащитен и, по сути, обнажен и предам чужой Воле. Я даже не знаю, как назвать такое состояние человека, когда он на веки вечные замкнут на себя.

– Может, заживо похороненный? Живой труп?

– Живой труп? Как у Толстого?

– Не, как в зомби-апокалипсисе.

– Тогда скорее как в «Матрице». Человек – конденсатор психической боли. Чистой энергии разрушения разума. Когда я был слеп, инстинкт заменял мне разум. Он помогал мне выжить.

Ведь из больницы я попал прямиком в приют для инвалидов под красноречивым названием «Ноев ковчег». Это был странноприимный дом для одиноких нищих и калек в самой мрачной Диккенсовской версии.

По сути дела, тюрьма для тех, от кого общество решило избавиться. На нас зарабатывали те, кто должен был за нами ухаживать. Меня возили по подмосковным электричкам и собирали милостыню.

Я слышал мысли подающих, я задыхался от запаха алчности моих поводырей. Любое прикосновение ранило меня, ведь мой мир состоял из одних острых углов и порогов.

Надо сказать честно, наша страна не дружелюбное место для инвалидов. Их никто не любит.

Их жалеют – это да. Но жалость – это не любовь!

Я был такой вот приманкой для человеческой жалости, чем-то на вроде губки, с помощью которой собирают драгоценную влагу чужой щедрости. Губкой, которой поили самого Бога на кресте только лишь затем, чтобы обмануть и унизить.

В какой-то момент мне всё это надоело. И я сбежал. Сел в первый попавшийся поезд на Ярославском вокзале и доехал на нём до Иркутска. Почему я вышел в Иркутск, ума не приложу.