Отсебятина

Грибоедова, полковника Скалозуба]

– Не знаю. Но у папани близко. Рисковать не стану.

– Ну, это ты зря, риск-дело благородное.

– Не хочу позориться. Лучше сразу уеду.

– Ты это, не дрейфь, паспорт давай.

– Зачем?

– Из моего фотографию на твой переклеим, и все дела. Я за тебя сдам.

– Думаешь, получится?

– Уверен. Я Вальке Веремьеву также помог поступить, а ты чем хуже?

– А сам? Как же ты?! Ты тоже на этот факультет хотел.

– Ну его, передумал. Только время терять. А касательно риска, знаешь, как там дальше?

– Неа.

– Эх ты, темнота. Ни Скалозуба не знаешь, ни этого. Учись, студент, пока я жив! – Не доказано, что риск – благородное дело, но благородное дело – всегда риск. Вольтер сказал, между прочим, в девичестве – Мари Франсуа Аруэ!

– В каком ещё девичестве?

– Да шучу я! Тащи ножницы и клей.

…Именно таким манером, в середине прошлого, двадцатого века, мой отец помог поступить в институт нескольким своим товарищам, а сам пошёл в техническое училище при авиазаводе.

Закончив его, стал чертёжником, потом инженером, но не абы каким, на его счету девятнадцать авторских свидетельств от КБ Туполева. И всё – без высшего образования. Выходит, оно не самое главное в жизни, а?!

В своём праве…

Всю ночь небеса изливались на землю дождём. С заметным раздражением хлестали они веником струй по неповоротливым, заросшим её телесам.

– Ох, и запустила ты себя… Да двигайся уже! Не ленись! – Не скрывая досады, упорно терзало небо свободное от запёкшийся, потрескавшейся сукровицы мостовой пространство.

И негодовала земля в ответ, пенилась непокорно, а вскипая, затекала глянцевой грязью под мокрый, стриженый чуб газона и свалявшийся, неряшливый от того шиньон лесных полян.

Сбросив шторы листвы в бездонные корыта луж для, быть может, последней в году стирки, лес стал светлее, просторнее, постижимее стороннему взгляду от того.

Сбросив же шоры, он что-то понял в себе самом, в той чаще, что густо заросла и была опутана плотно суровыми нитками колючего хмеля, ощетинилась колючками шиповника и боярышника.

По доброй воле лес не советовал бы туда соваться никому, даже себе. Самоё себя, разумеется, тоже бывает очень жаль.

Должно быть у всякого есть в душе такие тусклые, тайные уголки, мимо которых проходишь, зажмурив глаза, стараешься не думать про них, не помнить, позабыть на веки вечные.

Из главного, что уяснил лес, было то, что он сам по себе неинтересен никому.