Превратись. Вторая книга

 – Он оставался там, где стоял, будто собираясь дать дёру. – Но вы, леопарды, до чего вы, оказывается, беспечный и легковерный народ.

Пастырь встал на лапы.

– Леопарды не народ. – Подходя к дракону так, чтобы не поворачиваться затылком к фигурам, тоном профессора филологии, допивающего холодный кофе, сказал он.– В нашем языке, правда, есть устаревшее слово, примерно соответствующее по смыслу употреблённому вами. Я мог бы, принадлежа к предпоследнему поколению, даже притвориться, что не понял вас.

– Но вы не притворились.

– Нет.

Леопард скупо улыбнулся – усами.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. Но почему вы использовали также слова легковерие и беспечность?

– Они так же устарели?

– О нет. Эти – нет.

– Хорошо. Но разве можно оставлять бесспорный шедевр под открытым небом, откуда, как известно, иногда идёт дождь и возле Большой Дороги, по которой идёт так много людей?

Григорий посмотрел в двух означенных направлениях. Не отводя глаз от сомкнутой травы, он ответил:

– Это всё равно, что беспокоиться, что оставляешь под дождём деревья.

– Но я смотрю…

– Да, у вас зоркий глаз. Краска сошла, но это произошло очень давно и не по вине дождя, уверяю. Что до Большой Дороги, то опасения, конечно, существуют.

– Да?

– Не за шедевр.

– Вот как.

– Кстати, благодарю вас за эту оценку, лестную для народа леопардов.

– Я отдал ей должное, только и всего.

– Не все это могут, представляете?

– Отдать должное? Да они слепы, вероятно.

Леопард кивнул.

– Можно и так сказать. А вот погодите – посмотрите на неё дней через десять, одиннадцать, когда Бриджентис начнёт прибывать.

– Думаю, что добавить было бы нечего.

– Говорю, не спешите. Сперва глянете… Выберемся ближе к ночи… Когда перепёлки спят – и Сари тоже.

Он хихикнул. Оба потёрли плечи одинаковым жестом, избавляясь от ощущения навязанного объятия, и разом обернулись. Но тишина окружала их.

Орс тихонько подбирался к деревянному шару над троном и, наконец, юркнул за своё изображение.

Свет дня померк, в небе дрожал шар густой черноты, окружённой клоками тёмной гривы. Завитки волос женщины, струившиеся на подлокотник трона, затрепетали, будто сидящая повернула голову.

Пастырь превратился в серый силуэт. Всеволод поднял руку – мускулистая плоть сплющилась в двумерное изображение. Кисть казалась нарисованной на листке плохой бумаги, просвечивали кости – четыре суставчатые кости с когтями, один отставлен.