Планета Навь

Нин, видать, что-то учуяла. Все бабы наблюдательны, как та крошка, что сидела в корзине у медведя и говорила:

– Высоко сижу, далеко гляжу!

Нин протянула маленькую ручку и помахала перчаточными пальчиками перед его носом.

– Вы, чего это, барин, так на меня глядите? – Молвила она, имитируя тау-диалект сезонных рабочих Остерлэнда – если бы только десятник осмелился обжигать их смущающими взглядами. Но на этот счёт профсоюзы имеют столь страшные предостережения, что у десятника никогда роза любви в груди не распустится.

Так он сказал. Она не рассмеялась, а принахмурилась. Туман приноровился и тихонько пополз меж ними – летел, как безобидное привидение какого-нибудь исторического интеллигента. Энки, не зная, что сказать и как вернуть своё симпатичное возбуждение, протянул к ней обе руки – чего бы никогда не сделал тот интеллигент.

Нин воззрилась – да простят меня боги литературы за такое глупое слово – на эти оглобли, будто он, как актриса, подавал ей себя на подносе. Нин дар немедленно и грубо отвергла.

Энки вытаращил глаза. Он обиделся. С радостью скажу – не на шутку. А так как обиду можно скрыть, только обнаружив её, он, немедленно скрыв обиду в глубине широкой груди, с обидой сказал:

– А ежли б я милостину просил?

– Это моё-то тело? – Спокойно отозвалась Нин. – Нет, так не пойдёт. Люби меня, как единомышленник, братец. Слыхал?

– Слыхал. – Уныло сказал он.

– Так даже интереснее. – Добавила она.

– Нет, – сразу загоревшись, возразил он. – Интереснее было бы, если бы ты добивалась меня, а я бы приплакивал и отворачивал голову.

– Когда это я…

Она оскалила хорошие зубы.

– Ну, ну, ну, ну. – Молвил он. – Ты – чистокровная нибирийская дева с льняными, тщательно промытыми волосами и бирюзовыми глазами, также промытыми полночными слезами по Родине, а твой лицевой угол дедушка – пусть живёт сто двадцать тысяч лет – собирался поместить на гербограмму нацдостояний.

Нин кивнула.

– А что он собирается сделать с гербограммой?

– В дальний космос отослать, в дальние дали, ну, ты понимаешь.

– Этак она в великую воронку упадёт.

– В самом деле. Это дедушка не подумал. Я ему скажу. – Взялся Энки. – Вот сразу и скажу.

Он приложил влажные от мифического золота ладони к истёртому нагруднику плёвого щит-костюма. Плечи так вольно, так широко расположились в тумане.