Планета Навь

Говорит главком нарочито тихо, будто горлышко сдавило. Будто напугать не хочет. И это-то пугает. Кто они? Аннунаки?

Десятник позвал:

– Ваше это благородие, ступай умоисси. Я до хозяина.

Энки громко сказал, почти не щурясь на этот лукавый свет:

– Летит и светится моя судьба.

Десятник, гигантским задом к нему, разворачивая свёртки, отозвался с одышкой:

– Чего?

– Я сны хорошие видел. – Пояснил, улыбаясь.

Сны хозяина десятника не интересовали. Он распрямился с кряканьем или кряхтеньем.

– Это вот. На-ка.

Энки принялся помогать разматывать трос, вытягивая, как фокусник изо рта, из свёртка:

– А ты, Силыч, сны-то видишь?

– Бывало.

Десятник мигнул.

– Бывало.

Энки погрозил.

– Не те. Ты вот, я не пойму, крякаешь или кряхтишь?

Десятник вдруг улыбнулся.

– Сам, хозяин, вот уже тысяч двадцать лет понять не могу.

Энки по-женски вздохнул, перехватив трос через вздувшуюся крупными мышцами красно-коричневую руку.

– По-эридиански время считаешь.

– Где живу, об том и считаю. – Не вполне грамотно, но внятно срезал.

Энки закрепил трос. Рожа хозяйская, славная и ладная, блестящая, как ботинок, обросший щетиной, выглядела озабоченной.

– Слабоват.

– И не говори, сир. Такой волосню бабе завязывать бы не дал. Оборвётся.

Побросали связки пудового троса на крюки, ещё поругали качество. Энки вышел на солнышко, ужасно насвистывая, постоял, мирно подставляя тело в протёртой светом одежде тому же свету – терзай меня, терзай.

Десятник вылез из норы плешью-красавицей, посмотрел.

– Рубаху смени, хозяин.

Энки, сделавший пару шагов по каменистому выцветшему пятаку, оглянулся.

– Лётчик, что ль, герпес какой привёз?

– Газетчика.

– Ага.

Пошёл. Не оглядываясь, вытянул руку, махнул.

– Сменю.

Перешёл диспетчерский путевик, сунулся в конфетную будку – пощупал пятернёй «конфеты» – большие баллоны с эрзац-электричеством.

– Сам как?

– Твоими молитвами. – Сухо ответил командор – не любил разбитного лексикона. И начал:

– Тут редактор главного столичного еженедельника.

Энки насупился.