Глобус Билла. Первая книга. Почти человек

За такое папа и единственного сына не пожалеет.

– Но ведь все они погибли во время Кое-чего Ещё?

Отец выглядел откровенно озабоченным, надул губы, сгорбил плечи. Очки рассеянно сунул на нос, и шальная комета поселилась в уголышке левого стекла, как выбравшаяся наружу из папиного мозга мысль.

– Но, может, кто-то выжил… всё же?

– Но каким образом? Кто его там обеспечивает гренками на завтрак, да и сажать за анекдоты некого? Это ж, папа… ты представь себе.

Баст-старший на это дуракаваляние в драматический момент укоризненно сказал: «Э, э», и опять принялся размышлять.

– Кто-то же посылает вот эти…

Оба посмотрели на обрывистую красную ленту, будто Эриду дразнила языком единственный очаг разума.

– Постой, папа… Как ты, говоришь, он назвался?

– Мардук.

– А это кто? О нём было что-то известно… о нём вообще что-то известно?

Папа пожал плечами.

– О, папа, ну, наскреби остатки совести. Ни за что не поверю, будто ты…

Баст-старший вздохнул и вроде как сдался.

– Он прямой наследник династии Ану.

– Той самой, что правила миром… мирами?

– Да, той самой, сыночек. Я ведь сказал, дуся. Ты вот папу не слушаешь совсем.

Билл выгнул губы. Теперь понятны папины упражнения в стихосложении и это его «ещё хуже». В самом деле – выяснить, что в наличии, пусть даже на расстоянии в дюжину ярролет живёт и здравствует тот, чьё место ты занимаешь… да ещё и сигналы тебе посылает.

– Во всяком случае, он так назвался. – Сказал папа. – Это может быть, кто угодно.

Папа не прост. Он присягу с сапёрной лопаткой приносил. Перед ним захлопнулись двери во время коронации, и он, взяв ружьё у караульного, хохоча, расстрелял дверь. Таким образом, он появился во всех журналах, посвящённых стилю и моде, из-за чего десятки красивейших женщин планеты пострадали, так как их место на лаковых обложках заняла папина лоснящаяся кубическая голова. Папа смотрел сияющими очками с разворотов вместо Мистрис Июнь, и миллионы нибирийских мужчин, наткнувшись на него, вместо эмоционального взрыва испытали, правда, тоже эмоциональный, но имеющий совершенно другую природу.

Он лично убрал свой портрет из комнаты сына – было всего три комнаты (исключая санузлы и помещения со швабрами) на планете, где бы не висел этот портрет, так как в его собственной из соображений этики висел, как мы уже знаем, предшественник.