Визит к Минотавру

Из будки автомата я позвонил на Петровку. Дежурный сказал, что для меня прислали справку.

– Прочитайте, – попросил я.

– «Иконников Павел Петрович, уроженец Харькова, 1911 года рождения, проживает во Вспольном переулке… – монотонно читал дежурный, – работает лаборантом-герпетологом в серпентарии Института токсикологии…»

Я положил трубку и спросил у Лавровой:

– Вы не знаете, что такое герпетолог?

– По-моему, это что-то связанное со змеями… Если я не ошибаюсь, герпетология – это наука о змеях.

– О змеях? – спросил я с сомнением. – А что такое серпентарий?

– Это змеевник. Ну вроде террариума, где содержат змей.

– Однако! – хмыкнул я. – Первый раз слышу о таком…

Лаврова сказала:

– Как это ни прискорбно, но в мире есть масса всякого, о чем вы не слышали.

– Так чего же в этом прискорбного! Один мой знакомый регулярно читал на ночь энциклопедию. И запоминал, главное, все, собака. Общаться с ним было невыносимо – все знал, даже противно становилось.

Представляете, если бы я на ночь энциклопедию читал, а утром вам все выкладывал?

– У нас и так хватает о чем потолковать. Так вы в серпентарий?

– Да. Он в Сокольниках, на Шестом Лучевом просеке расположен.

– Ну и прелестно. А я в троллейбусный парк – насчет билета.

– Если бы вы были не в мини, а в длинном, до земли, кринолине, я бы уговорил вас ехать со мной, – сказал я.

– Это почему еще? – подозрительно посмотрела на меня Лаврова.

– Зонтик у вас есть, и мы бы вписались в осенний пейзаж парка, как на левитановской картине.

Лаврова засмеялась:

– Не больно-то далеко вы ушли от своего приятеля-энциклопедиста…

Не знаю почему, но так уж получилось, что я много лет не был в Сокольническом парке. Когда-то я очень любил его, и мы часто с ребятами ездили сюда в детский городок. Больше всего нас привлекал стоявший здесь подбитый трофейный «Мессершмитт-109». На карусели и игрушечные самолетики «иммельмана» денег у нас, естественно, не было, а в «мессершмитте» можно было играть сколько угодно, и, конечно, очень приятно было, что «мессершмитт» хоть и сломанный, но настоящий трофейный самолет.

О нем, наверное, забыли, и мы исподволь раскручивали его до мельчайших винтов. Под конец самолет имел такой вид, будто в него прямым попаданием угодил крупный зенитный снаряд. Нас это не смущало, потому что разбитый вид самолета не мешал чувствовать себя в кабине Чкаловым, Кожедубом или Маресьевым.