Петруша Рокамболь

Как-то встретившись в большую перемену с восьмиклассником Верхолётовым, который носил очки и поэтому считался лучшим толкователем Бебеля, Петруша спросил его:

– Надеюсь, в твоих жилах течёт самая настоящая кровь, а не маниловские слюни?

Верхолётов кивнул головой.

– Надеюсь. А что такое?

– У нас проектируется маленькое дельце, – хмуро сказал Петруша и слегка побледнел.

– Оно обмозговано партией? – осведомился Верхолётов почтительно.

Петруша опять чуть-чуть сконфузился и по привычке пожал худенькими плечами.

– Нет, оно задумано одним лицом за свой страх и совесть!

На его щеках выступил слабый румянец.

– У-гу, – поддакнул Верхолётов, сжав губы трубкой. – И я могу понадобиться на это дело? – спросил он затем.

А Петруша весь точно воспламенился. Стукнув себя в грудь кулаком, со слезами на глазах и с дрожью в голосе он выкрикнул:

– Не всё же нам быть кисейными барышнями революции! Люди гибнут, жертвуют собой, а мы… мы…

Он не договорил, задохнувшись, и пошёл прочь от Верхолётова, застыдившись выползших из глаз слёз.

– К чёрту кисейные мармелады! – думал он. – К чёрту!

Домой возвратился он возбуждённый, как и всегда в эти последние дни, точно ужаленный самыми невероятными замыслами, поминутно загораясь необузданною грёзою. Два дня, однако, он боролся с соблазном, видимо, каким-то инстинктом чувствуя смертельную опасность. Но боролся не напряжённо. Сердце в эти минуты мечтаний билось так благородно, а молодая грудь так непреодолимо рвалась к самой кипучей жизни и к самым невероятным приключениям, что отнестись к задуманному критически прямо-таки не приходило в голову.

Инстинкт замолчал, испепелённый пылкостью фантазии. Петруша решился действовать и послал к Верхолётову с горничной Наташей записку следующего содержания:

«В борьбе обретёшь ты право своё».

«Дорогой товарищ! Приходи сегодня ко мне в семь часов вечера попить чайку. Один на один я изложу тебе некоторый замысел одного лица, если в твоих жилах кровь, а не клюквенный морс.

Твой П.Б.»

Отправив письмо, он долго бродил у себя в комнате, возбуждённо потирая холодеющие ладони. В его голову толкалось:

«А ведь это начало самого настоящего заговора? Значит, я заговорщик? Да?».

И румянец вспыхивал на его щеках. Наполовину – от удовольствия, наполовину – от жуткости.

Наташа вернулась с ответом не скоро, и Петруша, весь сгорев от ожиданий, вырвал из её рук ответную записку, едва не свихнув ей пальцы.