Пожар Москвы

О фурлейтах, о казенных дровах, о том, как лен мочат во Псковщине, о ватошных зимних камзолах, об якобитах французских, о знаменах и о кампаниях были их ночные беседы. Белый шпиц обнюхивал тупоносые башмаки гренадера, упирался лапами в его костлявое колено и облизывал шершавую солдатскую руку.

– Прокукукали вы мне ту кампанию, – с недовольством сказал Павел о Голландской экспедиции и защелкнул табакерку.

Африкан поморщился от понюшки и вежливо счихнул.

– Может статься, кто и кукукал, – ответил старик.

 – Токмо не мы. Дюже там лютовали, воздух голландский, нам не способный, цынгой зубы крошило, а сраждениев нет. Нас там в грязях погребли, в Голландии эфтой. Не кампания, а словом сказать – каземат. Врать не буду…

– Каземат… Разве тебе в казематах бывать доводилось?

– Караулы твому величеству и в казематах несем.

– Вот ты каков, Африкан. Молодец.

– Рады стараться, Ваше Величество… Мы и батюшку твово помним.

– Батюшка, – рука Павла дрогнула, он ухватил солдатскую пуговицу.

– А то нет, помним, Ваше Величество. У Петерьгофе стояли, я еще в барабанщиках ходил, с желтым плечом, вовсе мальчишка, и батюшка твой был вовсе молодый, ноги-то долги, в ботфорту обуты, а сам трубочку курит. С проворством, помню, здоровкался, а трубочка глиняна.

Павел выпустил солдатскую пуговицу и, заложив за спину руку, понурился.

Ему шел осьмой год, когда исчез его батюшка, величество всероссийское подобно Гарун-аль-Рашиду. Открывали монахи батюшкин гроб в Лаврах Александро-Невских, а в гробу – паутина, темная шерсть, и в шерсти – порыжелый ботфорт, лоскутья синего мундира и клочья рыжеватых волос.

Исчезло величество всероссийское.

Старый гренадер легко дышал над императором. Павел вскинул на него курносое лицо:

– Гренадер, а когда на меня кто помыслит убийством, ты подашь мне защиту?

– Сохрани тебя Бог… Да за тебя, отец, осударь, мы кого хошь, мы все державы штыками перебросаем.

– Ну, ну, полно, старик.

II

С февраля караулы в Замке поменяли постами, и капрал Африкан был наряжен к покоям цесаревича Александра.

Каждою ночь, с середы на четверток, ждал старик крепких шагов императора, ударов трости о паркет. Но у покоев Александра государь не бывал.

Две бессонных недели ждал гренадер императора, а на третью, к свету, вернулся с дворцового караула и лег на койку во всей амуниции.

Весь трясясь, поднялся он на койке и в голос вскричал заупокойный псалом.