Пожар Москвы

 – Братцы, не слыхал кто, Голицынскую гошпиталь погрузили?

Солдаты молча шарахаются под морду коню, Тезей стряхивает шапки мыла на стоячие воротники.

По канавам, опираясь на трости, прыгают офицеры. Кошелев узнал их в пыли по теням высоких треуголок.

– Господа, не знает ли кто о Голицынской гошпитали?

Пыльный армеец в зеленом мундире замахнулся на него треуголкой:

– И-и, батюшка, куда прешь, – армеец красным фуляром утер блестящую лысину и седые височки.

Пехотного капитана снесло в пыль.

Форейторы в гороховых шинелях трясутся на пристяжных. У одного в руках фонарь на шесте, разбиты пыльные стекла. На крутом возу торчмя стоят клавесины. С Балчугов или Сивцева Вражка плывет барский дормез, окруженный босыми рабынями и плосконосыми калмычатами в архалуках.

Кошелев знал, что брат Павлуша лежит в Голицынской больнице, о том сказывал гренадерский лекарь, молодой немчик, бывший намедни в Москве с лазаретными линейками.

Последняя встреча с братом была летом, на Смоленской дороге. Кошелев помнит, как гренадерам запрудили дорогу мужицкие телеги, обоз раненых.

Мужики и солдаты галдели, раненые ругались или стонали, будто нарочно.

– Бр-а-а-тец, – позвал его с телеги Павлушин голос.

Брат, бледный и похудавший, морщась от боли, пытался сесть в сене. С плеча сползала шинель. Был пропитан темными пятнами его голубой гусарский ментик.

Кошелев нагнулся к телеге и побледнел от запаха гноя и корпии.

– Павел, Бог ты мой… Тяжело?

Мальчик поморщился и прошептал, отвертываясь:

– В живот.

– Бог мой, в живот… Сказывал, не ходи в армию, поспел бы, так не послушал… Бог мой… Где ранен, когда?

– Под Смоленском, сударик, оны тоисть уси под Смоленском ранеты, – приветливо и охотно сказал за Павлушу русобородый плотный мужик.

Возчики без шапок столпились у телеги, слушая, как черноволосый барин пеняет барчонку.

Костлявые солдаты, обмотанные тряпьем, точно Лазари в пеленах, подымались в телегах.