Сестры

– Варенья-то еще не наварили про вас, – огрызалась Фатевна, ставя самовар на стол, – в лесу еще растет ваше-то варенье, Епинет Петрович.

Феша прыснула себе в руку и начала делать какие-то особенные знаки по направлению к окнам, в одном из которых торчала голова в платке, прильнув побелевшим концом носа к стеклу; совершенно круглое лицо с детским выражением напряженно старалось рассмотреть меня маленькими серыми глазками, а когда я обернулся, это лицо с смущенной улыбкой спряталось за косяк, откуда виднелся только кончик круглого, как пуговица, носа, все еще белого от сильного давления о стекло.

– Да что это в самом деле, зверинец здесь какой?!. – с азартом накинулся Мухоедов на своих баб; заметив прятавшуюся за косяком голову, он совершенно добродушно прибавил: – А, это наш Пушкин…

Кое-как выпроводив баб из комнаты и усадив меня на диван, он торопливо, точно роняя слова, заговорил:

– Ну, что: доктор? инженер? адвокат?

– Нет.

– Учитель греческого языка? железнодорожник?

– Нет.

– Тьфу!.. Кто же ты, наконец, откройся?

– Служу отечеству…

– Вижу, вижу, по носу вижу, что статистикой приехал заниматься… Ах, провал вас возьми, что это за мода глупая пошла!.. Недавно становой приезжал: подавай статистику! два доктора: статистику…

– Я ни с кого ничего требовать не буду, – объяснял я, – мне нужны только некоторые сведения от причта да позволение порыться в заводском архиве.

– Не верю я в вашу статистику, вот на эстолько не верю. – Мухоедов показал самую маленькую частичку своего мизинца.

– И не верь, тебя никто не заставляет.

Я с любопытством рассматривал Мухоедова, пока он хлопотал около самовара; он очень мало изменился за последние десять лет, как мы не видались, только на высоком суживавшемся кверху лбу собрались тонкие морщины, которых раньше не было, да близорукие глаза щурились и мигали чаще прежнего.