Петербургский день в 1723 году

Шум был общий, когда в толпе громко прохрипел чей-то голос: «Все это пустяки, а вот что верно: Питер уступают шведам, народ же гонят под Москву! Да и слава Богу. Давно бы пора!»

Все вдруг замолчали; какое-то недоуменье выразилось на лицах; в это время здоровый гарнизонный капрал, растолкав стоявших около Ермолая, врезался в толпу.

– Питер уступают шведам? – спросил он твердо, покручивая ус и поглядывая кругом себя. – Чтоб отсох язык у бездельника, кто это выдумал! Не видать шведам Питера, как ушей своих, слышите ли! Питер шведам? Когда мы без мала не забрали всей их землишки, разбили все войско и чуть не полонили самого короля! Или мало, что ли, мы пролили крови? Или не мил уже государю Питер? Или не мил нам государь, что ли? А?

– Нам ли не любить Питера, Христос с вами, кавалер, – сказал, крестясь и поплевывая, купец с окладистою бородкою.

 – Наше место свято. Трудно было сначала в новом городе, зато, милостию Бога и государя, мы нажились и обжились в нем на прок и веселье. Нам ли не любить Питера: здесь в двадцать лет Бог даровал нам жен, детей и прибыток, и счастье, и славу. Кого не взыскал и не обласкал здесь государь наш милостивый? – продолжал купец, обращаясь к слушавшим его. – Он сам не раз крестил у меня.

– Он кушал у нас хлеба-соли, – закричали другие.

– И у нас, и у нас!.. Он выдал замуж мою дочь…

– …Был на похоронах моего сына за службу его!

– …Он изволил плясать на моей свадьбе!..

– Дай Бог ему, отцу нашему, здравствовать!

– Ношу бороду, – продолжал купец, – и по указу царя плачу за нее откуп, потому только, что седа борода моя, а как бы моложе был, выбрил бы, как выбрил ее сыновьям.

За Питер лягу костями.

– Да кто же, – закричал капрал, – кто смел врать здесь этот вздор!

– Кто? Ну, известно, дурные. Забыли мы, видно, – сказал матрос, – речь, сказанную государем, как привели сюда Свейского пленного Шубинахта!

– Шубинахта? А что это, отец? – спросили с любопытством стоявшие возле.

– Мудрящие головы, и этого не смыслите! Так называют по-ихнему на флоте начальников.

– Так-с! И наш-то батюшка не так же ли на флоте-то величался?

– Ну, конечно, так, – подхватил Ермолай с громким хохотом. – Конечно, так. Было бы только немецкое имя, а уж по сердцу придется! Вишь вы бедные, совсем онемечились!

В толпе опять сделалось какое-то печальное молчание. Ермолаю не смели явно противоречить, ни делать замечаний.