Снега Аннапурны

Всего за день требовалось заработать не менее 10 гривен. Потому что буханка хлеба в Одессе стоит от 8 гривен и больше. Но 10 гривен, при средней стоимости бутылки 20 копеек, – это 50 бутылок. Чаще всего, свою норму он делал. Порой ему попадались роскошные россыпи бутылок где-то в одном месте – и тогда он перевыполнял план.

Надо признать, одесситы во всякое время года пили и пьют, слава Богу, много, за что им огромное спасибо. И обычно Григорий Иосифович был доволен собранным урожаем.

Выходных у него не было.

Жил он в Приморском районе и начинал обход с Малой Арнаутской или Базарной улицы. Осмотрев самые хлебные места (сквер имени Пушкина и вокзал «Одесса-главная»), он затем двигался на Привоз, после чего обходил Преображенский парк, потом двигался к морю, проходил через сквер Героев Небесной Сотни (между прочим, находя добычу и там, несмотря на святость места), по проспекту Шевченко добирался до стадиона «Спартак», осматривал окрестности и выходил на Французский бульвар и пляж «Отрада».

Маршрут этот занимал, в зависимости от погоды, времени года и самочувствия «грибника», от 3 до 4 часов, иногда и больше.

Собрав достаточное количество ценных находок, Григорий Иосифович снова выходил на Малую Арнаутскую и возвращался домой.

Дома он завтракал. Разбирал бутылки, затем ложился досыпать.

Часов в 12 снова вставал, мыл бутылки, опять раскладывал и вёз сдавать, на что уходило ещё часа полтора-два.

Потом обедал.

Зато вечером он был свободен.

По вечерам он читал, писал, иногда играл на пианино. Правда, нередко ему приходилось чинить носки или старую одежду, потому что ничего, кроме продуктов, он не покупал уже почти 15 лет.

Так он жил.

Если вы были в Одессе и видели рано утром на улице высокого, загорелого крепкого старика с тележкой, – это Григорий Иосифович.

В 90 лет ему нельзя было дать больше 70-ти. Даже в таком возрасте он производил внушительное впечатление. Широкоплечий и ширококостный, он напоминал величественные развалины знаменитых зданий, вроде Колизея или Парфенона.

С годами тело его высохло, но спина осталась прямой: он только чуть-чуть сутулился. Загар у него был почти как в молодости: ведь он проводил по полдня на свежем воздухе.

Щёки впали, от глаз шли резкие, глубокие вертикальные морщины, но сами глаза, светлые на загорелом лице, были как у ребёнка. Лицо казалось суровым, но улыбка, детская, ясная, как солнечный луч, совершенно его преображала.