Болезни наши

И как раскаянье в любопытстве, продолжительное неловкое молчание.

– Извини, ради Бога.

Прощающий жест.

– Не могу с полной уверенностью сказать почему, но папа тогда со мной не пошёл. То ли счёты с ней сводил, то ли родственников её не хотел видеть.

– Счёты?

– Они развелись некрасиво за несколько лет до этого. Он её, можно сказать, выгнал.

Выразив на своём лице недоумение, Рыжов слукавил. Ещё позавчера, собираясь на встречу с Лилей и её отцом, он расспрашивал о них Поповича, и тот, как бы нехотя, но довольно объёмно передал ему то, что слышал от хранительниц сплетен этого маленького городка.

О последовавшей через несколько лет за семейной драмой скоропостижной смерти матери Лили или специально, или не придав этому большого значения, умолчал.

– Провожая меня в Москву поступать в МГУКИ, мама сама мне многое рассказала. Учила жизни. Винила в том, что мне пришлось взрослеть в неполной семье, только себя и наставляла всегда быть сдержанной, думать, что говоришь, не влюбляться и тому подобное.

Однажды под Пасху, когда мы ещё все вместе жили, отец, как положено доброму христианину, попросил у неё прощения.

– Прощёное воскресение. Это не под Пасху, а за день до Великого поста.

– Ну да. Наверное. – Лиля не сочла уточнение важным. – Мама стояла у плиты, готовила ленивые голубцы и через плечо бросила ему в ответ вместо «Бог простит», как водится, – «Это ты меня прости», легкомысленно и как-то чересчур весело. Через минуту, обернувшись, она увидела совершенно незнакомые глаза, равнодушно глядящие сквозь неё.

– Замковый пазл.

Плечи Лили свела едва заметная судорога:

– Не понимаю.

– Ты похожа на маму? – спросил Гена, чтобы не объяснять про пазл.

– Все, кроме папы, говорят, что очень. Только я повыше.

Рыжов отзеркалил в сознании последнее предложение.

– Тогда многое понятно.

И улыбнулся, не вслух, конечно. Но Лиля услышала.

И целое мгновение она колебалась, как воспринимать эту улыбку – как комплимент обеим или как усмешку над ними? Правая ладонь уже была готова к пощёчине и сокрушалась своей неспособностью быть кулаком.

Однако Лиля вовремя задержала дыхание, взяла себя в руки и сделала сознательный выбор. Это был комплимент. Что же ещё?

– Она тяжело умирала?

Гена так сочувственно спросил это, что Лиле даже стыдно стало за промелькнувшие в душе сомнения.

– Саркома, – ответила она, – ничего не помогало; ни обезболивающие, ни наркотики. В сознание приходила редко. Хваталась за меня холодными руками. Плакала.