Последний подарок Потемкина

– Хорошо ли тебе, казаче?

– Погано мине, пан Грыцко, – честно отвечал на сей риторический вопрос Сенька, покрасневший под насмешливыми взглядами случайных свидетелей происходящего, тщетно пытаясь освободиться.

– В Евангелии от Луки, казаче, сказано: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Чи не слыхав?

– Слыхав, – Сеньке наконец-то удалось вырваться из клещей.

– От и добре! – подытожил Потёмкин, – так и роби впредь. Може, в рай попадешь… Хотя я лично в этом глубоко сомневаюсь, – добавил он уже себе под нос.

– Что он тебе плохого сделал, Семён?

– Який же у него безглуздий лапсердак…

– Цейтлин у меня дорогого стоит, казак, а что одет не так, как ты, так на то его полное право как свободной личности, понимаешь? На себя-то давно ли в зеркало глядел? На шаровары свои синие с кунтушом кармазиновым? Да на чуб свой, з яким ты тут шлендраешься, аки индиан чубатый з колоний мериканьских? Али ты думаешь, шо цей наряд варварський в сочетании со своеобразыем прычоски твоий, есть еталон естетики? Однакож, ничого.

– Разумию…

– Эх, тебе бы Вольтера почитать или Канта…

– Яки же у него поганы пейсики! – не унимался Сенька.

Потёмкин подъехал к казаку вплотную, взял за чупрыну и спросил:

– Это чо?

– Чуб, чупрына…

Светлейший, сидя в седле, подтянул слегка Сеньку за чуб, вверх к себе, склонился к нему и пропел тихонько в его украшенное серьгой ухо:

«Чуб козаку для чого? – Як на войне згину:

Мене ангел понесе, в небо за чупрыну…»

Потом отпустил и добавил глубокомысленно:

– Прикинь, – пейсы еврейские, как чуб у казака! И, може, ангелы иудеев в небо за пейсы носят…

А ведь интересная мысль, не правда ли, читатель? Всё ж таки Светлейший был большой оригинал…

– Сенька, говоришь, – повторил Светлейший задумчиво и опять как-то особенно, со значением, поглядел на Цейтлина.

– А ты откуда родом будешь, отрок Сенька, не с Украйны ли, чай?

– Нет, я – коренной ленинградец, со свойственной всем уроженцам города на Неве тихой гордостью произнес Сенька, несмотря на нешуточный испуг, от которого его потихоньку стало подташнивать.

– Коренными бывают только лошади и зубы, – попытался было пошутить Потёмкин, слегка обескураженный его ответом, – и причем тут Лена? Смысл сказанного тобою, отрок, мне неясен.