Карьера Струкова

На палубе сидели только три немца с военной выправкой и непреклонными чертами лица, – они добросовестно проверяли по Бедекеру речные виды, – да старушка англичанка с фальшивыми зубами и непомерным ридикюлем, да молчаливая компания американцев, равнодушно изучавших окрестности в ожидании ипсомских скачек. Темза становилась все спокойнее, уже и прозрачнее; от берегов выступали не грязные, как в городе, а желтые, золотистые под солнцем отмели. Городской шум доносился смутно. За лесом зданий и арками мостов давно уже исчезли и громада парламента с летящим ввысь кружевом своих башен, и дворцы Уайтголла, и церкви, и придавленный купол консерватории; мало-помалу пароходик миновал и бесчисленное множество скучных, седых, однообразных коробок, из которых составляются бесконечные улицы фабричных лондонских предместий.

– Это выше моего понимания, как тихо везут! – воскликнул Петр Евсеич, откладывая газету и снимая pince-nez.

– Да ты потолкуй с Алексеем Васильевичем… ну хоть о вере, вот тебе и не будет скучно, – сказала усмехаясь Наташа.

– Вот уж в чем я совершенный невежда, – сказал Струков.

– Как же тогда судить обо мне, Алексей Васильич, – опять с чрезвычайной учтивостью произнес Перелыгин, и вдруг в его рассеянных глазах заблистал веселый огонек, – ведь я по завету предков еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, философию ниже очима видех… – Румяные щеки Петра Евсеича вздрогнули, и из румяных уст внезапно вырвался какой-то заливистый, звонкий, всегда почему-то неприятный для Струкова смех: «ги! ги! ги!» – от которого немцы точно по команде переглянулись и, оттопырив презрительно усы, пробормотали что-то по-своему.

– А я учился в гимназии, да потом прочитал Ренана, вот и все мое богословское образование.

Но этого было достаточно, чтобы Петр Евсеич круто повернулся к Струкову и заговорил с необыкновенным оживлением:

– Вот вы изволите говорить Ренан… Ренан вздор-с, Ренан слащавый человечишка, фразер, особливо в «Жизни Иисуса». В той же Франции есть куда посолиднее Ренана.