Тень Евки

И устроили маленькую пирушку, междусобойчик, можно сказать. Были только Евкин отец Анатолий Павлович, его сестра Вера, строгая молчаливая женщина, которая решительно забрала к себе Костика, начавшего отбиваться от дома после смерти матери. (Теперь с Анатолием Павловичем оставалась одна шестнадцатилетняя Сашура – Евка уходила жить к мужу.) Был, конечно, Генка Курихман, сын Веры.

Гости разошлись поздно. Андрей, проводив их, вернулся в комнату. Евка стояла у окна, глаза её подозрительно округлились. Андрей подошёл и обнял её.

Она дрожала. Глянув ей в глаза, он мягко сказал:

– Ты постой, я пока разберу постель.

Он разложил диван, стал стелить очень красивые простыни с цветной каймой, подаренные Верой, надевать наволочки, заправлять одеяло.

Евка всё это время стояла, не проронив ни слова. Но когда, закончив, он повернул к ней радостное лицо, она спросила жалким голосом:

– Андрюша, а где… где буду спать я?

Андрей опешил.

– Как где? – спросил он сдавленным голосом. – Где, вообще-то, должна спать жена?

Евка молчала.

Лицо у неё было затравленное, глаза глядели виновато.

– Но я…я… – забормотала она и вдруг заплакала. Андрей испугался: он даже не предполагал, что она вообще умеет плакать.

– Ты что, Евчонок! Такой день! А ты ревёшь? – он сделал шаг к ней, но Евка тут же отскочила в угол.

– Андрюша, ты не думай, ты не обижайся, – заговорила она быстро, – я просто… не знаю, как это… но у нас так всё было хорошо! Я боюсь, боюсь, Андрюшенька, вдруг всё… испортится!

И она опять заплакала.

Андрей молча выслушал эту тираду, в голове пронеслась страшная мысль: а может, Евка в самом деле чокнутая? Есть же такой диагноз – инфантилизм? Он отогнал эти мысли. Был момент, когда он смутно понял её, но жгучая обида заслонила всё.

С каменным лицом он пошёл в кладовку, принёс раскладушку, куцый матрасик. Застелил старую простыню, швырнул одну подушку с дивана и накрыл всё байковым одеялом.

– Я дома тоже спала на раскладушке, – робко проговорила Евка. Но Андрей даже не повернул головы.

Молча снял брюки, стащил парадную рубашку и улёгся. Ноги его не помещались, и он согнул их в коленях.

– Андрюша, ну зачем ты! Ложись на диван, я лягу на раскладушку!

Он молчал, накрывшись одеялом с головой.

Странная вещь! За полтора года самого тесного общения с Евкой, у него ни разу не возникло столь естественного в молодые годы желания. Он даже не думал об этом. А сейчас он чувствовал себя глубоко оскорблённым, по-мужска уязвлённым.