Песня Рахеро и другие баллады

Огонь трясётся иногда. «Конечно, – он сказал, –

Она, коль видела чего, решит, что глаз устал,

И нужно время только дать – себя ей убедить».

И так усердным рыбаком он продолжал бродить,

Замрёт на время, острогой ударит риф, стараясь,

Потом призывный крик издал, и лодка приближалась,

И факел в море бросил он, мол, завершил он дело.

И в лодку, что уж рядом с ним, забрался очень смело.

Она, подвинувшись, дала и место, и весло,

Приняв его за своего, так было там темно.

Рахеро принялся грести, и слова не сказав.

Запела лодка по воде, силу гребца познав.

Она спросила: «Что с тобой? Фонарь не мог сберечь?

Теперь придётся у земли ещё один зажечь».

В ответ Рахеро, промолчав, каноэ ускорял.

Она же: «Атта! Говори! Чего ты замолчал?

Ну говори же! Почему? И правишь ты куда?

Зачем нам в море? В глубину?» – кричала уж тогда.

Ни слова не было в ответ, – трудился загребной,

Туда, где рифа был пролом, гнал лодку, как шальной,

И, удалым размахом рук закалывав волну,

Её-малышку увозил он в бездны глубину.

И страх ту женщину объял и в камень обращал:

Не оттого, что глупый чёлн в пучину путь держал,

А потому, что в жуткий час узнала ужас ночи,

Тот, что каноэ вдруг погнал с нечеловечьей мощью,

Имея удаль мертвецов. Легенды вспоминались,

Что те на рифах, меж людей, как призраки, являлись

И похищали рыбаков, забрав их лодки, снасти,

До часа, пока их звезда закончит то несчастье, <15>

И станет слышен утра бриз и песни петухов,

И твёрдо верила она: молчун – из мертвецов.

Всю ночь дул южный ветер, Рахеро, с ним борясь,

Всё гнал каноэ в море. А женщина, трясясь,

Сидела молча, как спала. Но вот заря настала.

Высокой длинною грядой слева земля стояла,

Над пиками Тайарапу взметнулись солнца стрелы,

И враз все птицы берегов песнь радости запели:

Час привиденьям на земле в могилы уж вернуться.

Она же, храбрость всю собрав, решила обернуться,

И, повернувшись на него, в лицо ему взирала:

Он – точно не из их земель, она таких не знала,

Сидел он гол и обожжён, в отметках ночи злой,

Но был он статен и красив, приятен для любой.

Смотрел Рахеро на неё, и хмурым взгляд был тот,

Решал: достойна ли она родить ему народ.

И плечи вроде широки, обилен торс и таз,

И грудь высокая стоит, и ярок смелый глаз.

«Женщина, – так сказал он, – люди твоей земли

Всех взрослых и всех их детей – весь мой народ сожгли,

Сделав коварно дело.