Память so true

и покуда в небе ментовский гул

под огнём собянинского апреля

кто влетел – влетел

кто уснул – уснул

лишь заблудший вспомнит как шли и пели

безнадзорной памяти дребедень

городов о многом границ о многом

сдрызни чёрт-во-мне пролистной олень

невозврата точку продевший рогом

в прежнем сне на музыку опершись

но пока и ей не прошить границы

расскажи что будет – внахлёст ли жизнь

снова кэпсом в личку ли «застрелиться»

новый друг случившийся невпопад

на окно присевший спасенья тише

изучать влетевший весенний ад

юнкершмидта весенний ад

и о смерти накрепко запретивший

между тем и этим один связной

в неученья тьме в разобщенья клети

вопрошаньем спасший одним весной

как умеют лишь мотыльки и дети

верь во весь двадцатник —

и будет в нас

«как тогда» не надо —

но по-другому

детский шмель сквозь душу прошедших глаз

взлётный свет большого аэродрома

«где жизнь убывает, где ты убываешь, не весь…»

Николаю Васильеву

где жизнь убывает, где ты убываешь, не весь,

но – дерево полурассвета, но – ветви без денег —

там женщина входит, проснись поскорее, я здесь

огнём заблудившимся, чёрным трудом запределья

в ней птица дрожит соловей и трава-чистотел

и тайна горит мизогина в небесном июне;

смотри же на голое небо, как я посмотрел

отплытия прежнего, нового сна накануне

на стебле качается, стебле тончайшем, слепя

в тебе полутёмного ницше сквозь белые блики,

и так говорит: всё равно потеряю тебя,

вся правда – о дереве страшном твоя, двуязыкий

ты – ветви больные, ты – ад замерзающий, спи,

закончено время, оставлены долгие крики;

вся правда твоя – не со мной, в этой страшной степи,

вперёд, говори, говори же, известкоязыкий

себе – недоделанный космос неспящих обид

другим – перелёт новогодний, легко и недлинно

и слово её прибывает в тебе и горит

как высшая тяга

на ёлке последний кульбит

цветы и горячая глина

«надень смертельный свой наряд в небывшее сыграем…»

надень смертельный свой наряд в небывшее сыграем

ты будешь ноша по плечу я скрипка ни при чём

где смертник мир преобразив болит о взлётном рае

и бродит глупенький иов грозясь больным лучом

давай меняться на раз-два ты музыка пробоин

ты свет которому равны я мир которому равно

и лишь невзлётное в лице застыло у обоих

как на губах больной страны докрымское вино

а может так

ты молоко на языке простудном

я голос не хот