Гоголь-гимназист

С 1822 года он состоял младшим профессором французской словесности в Нежинской гимназии, а также и хранителем гимназической библиотеки, которую старался пополнять, конечно, только французскими книгами. Благодаря этому, многие воспитанники охотники до чтения, говорили уже свободно по-французски. Гоголь, хоть и любивший читать, но одни русские книги, и Риттер, ничего никогда не читавший, не принадлежали к числу этих знатоков французской речи и потому отвечали профессору всегда по-русски. Ландражен им в этом не препятствовал – на нет и суда нет, – но отметками их, понятно, не баловал.

На оклик профессора Риттер проворно вынул изо рта свою жвачку и привстал с места.

– Я ничего, Иван Яковлевич.

– Слышали вы, что я сейчас объяснял?

– Слышал-с.

– Так повторите. Риттер безмолвствовал.

– Вы, может быть, и слышали, да не слушали. Покажите-ка сюда вашу тетрадку.

– Я, Иван Яковлевич, забыл ее в музее. «Музеями» назывались рабочие залы пансионеров, где они готовили уроки к следующему дню, и помещались вместе с классными комнатами но втором этаже гимназического здания.

– Эта забывчивость у нас просто хроническая, – заметил Ландражен. – Ну что, если бы все вы, двести человек, забывали этак свои тетради?

– А вот сейчас высчитаем, что бы из сего вышло, – сказал Гоголь и стал как бы считать по пальцам: – По четыре урока в день, это составило бы на двести человек восемсот тетрадей, а в год восемсот, помноженные на триста шестьдесят пять или, для краткости, на триста, – двести сорок тысяч! Легко сказать: проверить двести сорок тысяч тетрадей! Лучше уж прямо в гроб ложись и помирай.

Ландражен несколько раз порывался остановить школьника и наконец топнул ногой и громко крикнул:

– Eh bien[2 - Ну что же! (фр.)], Яновский!

Точно речь шла не о нем, Гоголь с видом недоумения огляделся по сторонам: кого, дескать, это разумеет профессор.

– Гоголь-Яновский! – повторил тот. – Что вы, оглохли или забыли свою фамилию?

– Так это вы меня называли Яновским? – с наивным удивлением спросил школьник и неспешно приподнялся.

– А то кого же?

– Родовая моя фамилия – Гоголь, а Яновский – только так, приставка: ее поляки выдумали.

Молодой профессор чуть-чуть улыбнулся.

– Но сосед ваш, Риттер, например, откликается и на такие приставки, – сказал он. – Сколько мне известно, он простой остзейский фон, а вы величаете его и бароном.