Гоголь-гимназист

Представлял же он дервиша, которого громадными ножницами стрижет рогатый и хвостатый цирюльник; а под рисунком стояло следующее восьмистишие, заглавные буквы которого для рельефности были выведены красной краской и крупнее обыкновенного:

Се образ жизни нечестивой,

Пугалище дервишей всех,

Инок монастыря строптивый,

Расстрига, совершивший грех.

И за сие-то преступленье

Достал он титул сей.

О, чтец! имей терпенье,

Начальные слова в устах запечатлей.

– Да ведь это же акростих, господа: «Спиридон»! – раздались кругом восклицания.

– Вот, изволите видеть, ваше превосходительство, вот они, плоды-то! – произнес тут по-немецки позади смеющихся знакомый фальцет.

Гимназисты живо расступились, чтобы пропустить вперед надзирателя и директора.

– Плоды, действительно, еще зелены, особенно вирши, – заметил строже обыкновенного Орлай. – Это, Яновский, ваша мазня?

Отрекаться ни к чему бы уже не повело.

– Моя-с, – сознался Гоголь, который чуял уже надвигавшуюся грозу.

– Из вас, поверьте моей опытности, ни великого художника, ни тем паче поэта dei gratia[9 - Божьей милостью (лат.)] никогда не выйдет. А дабы вы на досуге могли над сим поразмыслить, вы проведете эту ночь в одиночном заключении здесь же в зале.

– Простите его, Иван Семенович! – неожиданно выступил тут ходатаем за своего обидчика Бороздин. – У нас были с ним маленькие счеты. А я даже рад, что дал случай товарищам посмеяться: меня от этого не убудет.

– В самом деле, Иван Семенович, – подхватил Данилевский, – я знаю Яновского с малых лет: сердце у него доброе. Но у него особенный дар подмечать все смешное, и он не в силах уже устоять…

– Чтобы не написать плохих стихов? – досказал заметно смягчившийся директор.

– Нет, Иван Семенович, у него есть и очень порядочные стихи, – вмешался тут второй приятель стихотворца, Прокопович. – На днях еще читал он мне свою балладу «Две рыбки».

– Полно, Красненький, я просил ведь тебя молчать, – пробормотал Гоголь.

– Да надо же знать Ивану Семеновичу, что у тебя есть поэтический талант! Баллада его, Иван Семенович, так трогательна, что я даже прослезился.

– Каково! – усмехнулся Иван Семенович. – О чем же она трактует?

– А под «двумя рыбками» он разумеет себя самого со своим покойным маленьким братом Ваней, которого он так любил, что до сих пор забыть не может.