Какое счастье быть красивой женщиной

Думаю: мне бы домой на три дня –

это ведь, в сущности, очень немного,

дай мне того, вороного коня,

что и без всадника знает дорогу?

Только, уехав, уже никогда

в сказочный замок – увы – не вернуться:

выстудит сердце разлука-беда…

[Не оглянуться бы. Не оглянуться!…]

Солнце остывает понемножку

Солнце остывает понемножку,

воздух все промозглей и сырей,

сентября холодные ладошки

лезут мне за пазуху – "Согрей!"…

Ветер юбку путает в коленях

и плюётся каплями дождя,

жёлтый лист танцует, как умеет,

свой последний танец, уходя.

Сколько их – таких прощальных танцев –

мы танцуем в жизни для других,

и одни кричат нам вслед – "Останься!",

и молчат другие – "Уходи…"…

Но вернуть доверие не сможем,

как бы ни хотели – вот беда:

не вернётся лист осенний тоже

на родную ветку никогда,

потому такую боль и муку

мне приносит листьев хоровод:

о непоправимости разлуки

он напоминает каждый год…

Солнце остывает понемножку,

липким страхом душу обожгло,

я в твою ладонь – свою ладошку:

для разлуки время не пришло…

И если бы даже все бабочки в животе

И если бы даже все бабочки в животе,

порхать отказавшись, вдруг дружно сложили крылья,

мол, вы – не такие, как были: совсем не те,

давно уж своё отлетали и отлюбили;

я б верила, знала, что здесь, у меня внутри,

живут эти бабочки – детская вера в сказку,

и всё оживёт, надо только на раз-два-три

решиться сказать заклинанье простое – "Здравствуй…"…

И кто его знает, кто там у тебя живёт

внутри – то ли бабочки, то ли какие птицы –

но вся эта стая вдруг дружно уйдёт в полёт,

и – голос просядет, да дрогнут слегка ресницы;

ты скажешь чуть слышно: "Искал тебя столько лет!

Я шёл к тебе так непростительно долго, слышишь?

Подумал однажды, что счастья на свете нет,

и с бега на шаг перешёл, а потом – всё тише…"…

И если бы даже все бабочки в животе

не просто устали, а сдохли б к чертям собачьим,

я б там завела светлячков, чтобы в темноте,

светиться волшебным огнём, от любви не прячась…

Я никогда тебе "мой, только мой"

Я никогда тебе "мой, только мой"

произнести не смогу, не посмею:

как ни хранила бы в доме покой –

запах свободы, конечно, вкуснее.