Предчувствие беды

это льстило и б). он не мог промолчать об этом. Естественно, льстит, когда именно тебе как редактору самого читаемого в стране журнала пишут со всех уголков страны и рассчитывают на тебя чуть ли не как на последнюю инстанцию. Ну или на предпоследнюю перед Крючковым, Ельциным, Горбачёвым и самой Аллой Пугачёвой.

– Так вот, наиболее интересные письма я отложил и отдаю тебе, – главред взял пачку писем, лежавших у него на столе, и протянул мне. Впрочем, протянул столь удачно, что потянуться в итоге за ними пришлось мне – вот оно преимущество больших начальственных столов, позволяющих в любой почти что момент показать, кто в доме, сиречь в кабинете хозяин.

Я, разумеется, заверил главреда, что терять ничего не собираюсь и что вообще статус «Маша-растеряша» никогда не был мне присущ. Ещё я попытался тактично намекнуть, что неплохо бы командировать меня в Горький, где, как я понял, кажется, появился новый интересный молодой политик, который уже сумел добиться остановки строительства атомной станции теплоснабжения.

– Немцов, да я слышал про него… Он недурственен… Но пока рано, – тут шеф опять обратил свой взгляд на меня, причём даже остановил его, не став обозревать дверь, равно как и другие части своего кабинета. – Так вот, Валерий, в Северосибирске, ещё раз повторяю, не только криминал. Там и экологии выше крыши, и взяточничество, и кумовство.

– Странно, вроде там нет армян и азербайджанцев, – зачем-то решил пошутить я.

– Ну армяне есть везде. Можешь у Карины спросить!

Я не стал говорить, что будь у меня возможность, то с Кариной я бы беседовал отнюдь не о прошлом, настоящем и будущем армянского народа, но о совсем иных материях, равно как и не стал сообщать, чем бы я постарался сей диалог завершить.

– И евреи тоже, – бодро ответил я вместо этого.

– Евреи, хм,.., – видимо шеф не очень понял моего перехода и предпочёл отойти от скользкой темы межнациональных отношений ближе к тому, ради чего вызвал. А, может, быть, он заподозрил даже какую-то крамолу в моей реплике, благо радикальные оппоненты нередко обвиняли его в еврейском происхождении. Правда, договориться на счёт его истинной фамилии так и не сумели, колеблясь между Гинзбургом и Левинским.