Батька

 – На все тоже божья власть есть: кто в детях находит утешение, а кто и печали… Вы сами имеете дитя: как знать, худ ли, хорош ли он супротив вас будет.

Матушка вспыхнула.

– Ну, мое дитя ты привел тут напрасно… совершенно напрасно! – сказала она и сердито понюхала табаку.

Михайло Евплов тоже сконфузился, видя, что, не думая и не желая того, он проврался.

– Это точно что-с… – проговорил он и переступил с ноги на ногу.

– Ежели ты опять то же будешь делать, опять тебе то же будет!.. – обратился покойный отец снова к парню, гораздо уже подобрее, но все еще, видно, желая втолковать ему, что он виноват.

Парень пораспустился.

– Мне бы, бачка Филат Гаврилыч, в раздел охота идти-с! – произнес он каким-то необыкновенно наивным голосом.

Все мускулы в лице отца подернуло. Я видел, что он страшно вспылил.

– Не позволят вам того! – больше прошипел он, чем проговорил, между тем как щеки и губы его дрожали. – Казенным крестьянам велят делиться? Велят? – спрашивал он, обращая на парня страшный взгляд.

Михайло Евплов грустно усмехнулся.

– Да прикажите, пускай попробуют… Мякины-то отродясь не едали, а тут, может, и отведают… Теперь какой-нибудь овинишко в двадцать снопов с своей благоверной измолотят, лопать-то придут, в чашку валят, сколько только чрево стерпит.

– Что ж ты их куском уж хлеба попрекаешь? – вмешалась в разговор опять матушка.

Михайло Евплов сейчас же переменил тон.

– Не попрекаю я, сударыня, нет-с! – отвечал он кротко.

– Ну да! В чем вам от него возбранено? – повторил за ним и отец.

Тимофей жалобно и стыдливо посмотрел на него.

– Не могу я, бачка, про то сказывать-с! – отвечал он и как-то странно засеменил руками.

– Отчего не сказывать? Говори! – сказал отец настойчиво.

Михайло Евплов как будто бы слегка вспыхнул.

– Выдумать да наболтать, пожалуй, всяких пустяков можно… – произнес он.

Тимофей молчал.

Матушка на этом месте встала и вышла. Отцу тоже, видно, была не совсем легка эта сцена.

– Ну, ступайте! – сказал он, закидывая, по обыкновению, глаза в сторону.

Михайло Евплов, однако, не трогался. Он, кажется, пережидал, чтобы первый пошел сын. По лицу Тимки мне показалось, что он хотел что-то сказать, но не смел ли, или не хотел этого сделать, только круто повернулся и пошел.