Океан

Пусть этот дурак играет один. Ну – иди.

Мариетт молчит, не двигаясь. Хаггарт смеется:

– Ты не боишься ли, что я забыл твое имя? Нет, я запомнил, тебя зовут Мариетт. Иди, Мариетт.

Она говорит тихо:

– Я видела ваш корабль.

Хаггарт быстро подходит и наклоняется к ней; лицо его страшно.

– Это неправда. Когда?

– Вчера вечером.

– Это неправда! Куда он шел?

– На солнце.

– Вчера вечером я был пьян и спал. Но это неправда. Я ни разу не видел – ты испытываешь меня. Смотри!

– Мне сказать вам, если я еще раз увижу?

– Как же ты можешь сказать?

– Я приду к вам на гору.

Хаггарт внимательно смотрит на нее.

– Если только ты не лжешь. Какие люди в вашей стране, лживые или нет? В тех странах, какие я знаю, все люди лживые. Другие видели корабль?

– Не знаю. Я одна была на берегу. Теперь я вижу, что это не ваш корабль: вы ему не рады.

Хаггарт молчит, точно забыв о ее присутствии.

– У вас красивое платье. Вы молчите? Я к вам приду.

Хаггарт молчит.

Суров и дико сумрачен темный профиль: и глухим молчанием, безмолвием долгих часов, быть может, дней, быть может, всей жизни исполнено каждое движение его сильного тела, каждая складка одежды.

– Ваш матрос не убьет меня?

– Вы молчите?

– У меня есть жених, его зовут Филипп, но я его не люблю.

– Вы теперь как тот камень, который стоит по дороге к замку.

Хаггарт молча поворачивается и идет.

– Я тоже помню как вас зовут. Вас зовут Хаггарт.

Он уходит.

– Хаггарт! – зовет Мариетт, но уже скрылся он за домами и только скрежет рассыпающихся камешков замирает в туманном воздухе.

Снова играет отдыхавший Дан; рассказывает Богу о погибших в море.

Крепнет ночь. Уже не видно ни скалы, ни замка и только огонь в окне краснеет ярче.

Об иных жизнях повествует глухо бухающий, неустанный прибой.

Картина 2

Сильный ветер надувает обрывок паруса, которым завешено большое разверстое окно. Парус мал, не закрывает всего окна, и в зияющее отверстие дышит ненастьем темная ночь.

Дождя нет, но теплый ветер, насыщенный морем, тяжел и влажен.

Тут, в башне, живут Хаггарт и матрос его Хорре. Оба они спят тяжелым хмельным сном; на столе и в углах пустые бутылки, остатки еды; единственный табурет опрокинут и лежит на боку. Перед вечером матрос вставал, зажег большую плошку, и еще что-то хотел сделать, но свежий хмель одолел его и он снова уснул на своей жиденькой подстилке из соломы и морских трав.