Масоны

Бедные насекомые, сроду не видавшие такой острастки на себя, мгновенно все куда-то попрятались. Не видя более врагов своих, gnadige Frau поуспокоилась и села опять на лавку: ей было совестно такого малодушия своего, тем более, что она обнаружила его перед посторонними.

Сверстов, тоже опять усевшийся, снова принялся толковать с Иваном Дорофеевым.

– Вы все из тех же мест, где и прежде жили? – начал тот первый.

– Все из тех же!.. – протянул Сверстов.

– А как там, что за народ такой живет? – интересовался Иван Дорофеев.

– Разный: русские, армяне, татары!.. – перечислял Сверстов.

– Поди ты, господи, сколько у нас разных народов есть, и все, значит, они живут и питаются у нас! – подивился Иван Дорофеев и взглянул при этом на жену, которая тоже, хоть и молча, но дивилась тому, что слышала…

Беседу эту прервал и направил в совершенно другую сторону мальчуган в зыбке, который вдруг заревел. Первая подбежала к нему главная его нянька – старшая сестренка и, сунув ребенку в рот соску, стала ему, грозя пальчиком, приговаривать: «Нишкни, Миша, нишкни!»… И Миша затих.

Доктор, любивший маленьких детей до страсти, не удержался и вскричал:

– Это что еще за существо новое? – И сейчас же подошел к зыбке.

– Да ведь какая прелесть, – посмотри, gnadige Frau! – продолжал он.

Gnadige Frau встала и подошла: она также любила детей и думала, что малютке не заполз ли в ухо какой-нибудь маленький таракашик.

– Прелесть что такое!.

Ребенок, в самом деле, был прелесть: с голенькими ручонками, ножонками и даже голым животишком, белый, как крупичатое тесто, он то корчился, то разгибался в своей зыбке.

– И здоровенький, как видно! – продолжал им любоваться Сверстов.

– Здоров, слава те, господи! – отозвалась уже мать. – Такой гулена, – все на улицу теперь просится.

– Нет, на улицу рано!.. Холодно еще! – запретил доктор и обратился к стоявшему тут же Ивану Дорофееву: – А что, твоя старая бабка давно уж умерла?

Он еще прежде, в последний свой приезд к Егору Егорычу, лечил бабку Ивана Дорофеева, и тогда уж она показалась ему старою-престарою.

При этом вопросе Парасковья слегка усмехнулась.

– Какое умерла? – произнес тихо Иван Дорофеев. – На голбце еще лежит до сей поры!.. Как человек-то упрется по этой части, так его и не сковырнешь.

– Я, впрочем, посмотрю ее! – сказал Сверстов.