Доступ

Во сне явилась простая формула: нужно вернуться к истокам.

И теперь художник открыл на весь экран фото и принялся созерцать. Сначала смотрел без цели, как посетители аукционов. Потом пробовал оценить взглядом профессионала, впиваясь в каждую мелочь. Потом долго ходил по комнате и припоминал. Затем опять вернулся: вертел головой и далее листал фотографии с выставок, на одной из которых был и сам в смешном фаянсовом пиджаке ещё молодым.

«С 2003 по настоящее время полотно содержится в частной коллекции Бибровича Эдуарда Валентиновича [ссылка список Forbes, стати]» – прочитал он последний абзац новостного сайта.

Долго он маялся. Решительно бросил холсты, смешал акву, и начал ритмично как метроном копировать.

«Не то» – черканул насквозь, снял и кинул в стену. Натянул другой.

«Опять не получится» – повторил со злобой.

– Да где же? – вслух вопрошал он.

Линии были схожи, цвета сбалансированы; не было чего-то… И сколько ещё Музин ни пытался нащупать, тщетно.

– Другое…другое… другое!

Хруст двери.

Комната опустела. Коридор цвета болотной тины.

«Нелепость и пустота» – думал он, спускаясь, пока серые ступеньки бухтели; лестница, нужно отдать справедливость, была чистая. Он остановился, хлопнул по карманам. «Да и откуда чему-нибудь взяться?» – закрутились мысли и тут же оборвались.

И чего добивается человек, когда вот так бормочет в голове? Да и кому адресует эти вопросы? Если бы голова была почтовым ящиком, то такие вот письма без адресата не отправлялись бы никуда, и, накапливаясь, наполнили бы собой всё свободное пространство.

Но Музин не был почтальоном, он был художником и по примеру Анри Матисса, свято верил, что из любого штриха, любого наброска может родиться шедевр.

«Нет! В этой стране ни творить, ни жить невозможно!» – возмущался Музин, припомнив Матисса, и ещё десяток французов. Он шёл бодро почти в припрыжку. На свету играли его жеваные серые брюки и синяя вихристая рубашка, расстёгнутая до шеи. Капельки краски блестели на тонких локтях, придавая богемности образу.

А вокруг северный район Подмосковья бушевал и ускользал асфальтовыми щупальцами, и панельные вышки грелись в сиреневом солнышке, будто уже готовые оторваться от земли и мигрировать куда-нибудь во Францию.

Правда, зачем во Франции шестнадцать этажей неуклюжих балконов? Кажется, только поэтому они всё ещё стоят здесь. И только поэтому некоторые художники ещё ходят по нашим улицам. Потому что во Франции слишком мало места.