Птичка

– Сколько? – спросил, прищурившись, Дмитрий.

– Сотни три пойдет.

Дмитрий как-то недобро усмехнулся. Он отошел от девушки и приблизился к купцу. Сняв с портупеи кортик, инкрустированный золотом, рукоятка которого сверху была украшена несколькими небольшими аметистами и топазами овальной формы, он протянул его Кавелину.

– Этого хватит?

Купец замер, дикими глазами смотря на дорогую вещь, которая стоила не менее трех тысяч рублей. Через минуту, словно опомнившись, Михаил Емельянович согласно закивал и затараторил:

– Хватит, хватит! Забирай ее!

– Отец! – воскликнула в ужасе Глаша.

Это было просто чудовищно. Они не только не спросили, хочет ли она ехать с Дмитрием, но и торговали ею, словно кобылой. – Да как же вы?!

Купец почти выхватил из руки Дмитрия кортик, с интересом и восхищением вертя изысканную вещь. Скарятин же, смерив презрительным взглядом Кавелина, подошел к Глаше и, обняв ее за плечи, повел со двора, на ходу заметив:

– Ничего не берите. Позже я куплю вам все, что понадобится.

Когда молодые люди вышли на улицу, Кавелин подошел к воротам и злобно проследил взглядом, как Скарятин с Глашей садятся в закрытый экипаж.

– Баба с возу, кобыле легче, – зло заметил Михаил Емельянович, сплевывая себе под ноги и провожая злобным взглядом удаляющейся экипаж. – И так из-за нее все парни на нашей улице передрались, хоть покой будет…

Глаша нервно перебирала край простой юбки, в которую была одета. Взглядом она окидывала шелковую ткань, которой был обтянут экипаж изнутри, и ощущала, как вся эта обстановка непривычна.

Она никогда не ездила в экипажах, и теперь чувствовала себя неуютно. Дмитрий дал указания извозчику, куда ехать, и, ловко запрыгнув в карету, захлопнул дверцу. Он уселся напротив девушки и ласково улыбнулся ей. Экипаж тронулся, и Аглая, быстро взглянув на непроницаемое красивое лицо Скарятина с холодными голубыми глазами, горестно произнесла:

– Зачем я вам, ваше благородие? Я же знаю, что вы свое получили. А мне впредь урок будет, что доверять мужчинам нельзя.

– Зачем вы так говорите, Аглая Михайловна? – произнес Дмитрий мрачно.

– Я знаю, пожалели меня сейчас, ведь так? – прошептала она, всхлипывая. – А мне не надо вашей жалости!

– Что ж, было бы лучше, если бы отец избил вас и на улицу выгнал? – спросил, насупившись, Дмитрий, понимая, что Глаша права. И, кроме жалости и телесного влечения, он ничего не испытывал к девушке в данный момент. Он замолчал, напряженным взором смотря на нее.