#ЛитФак. Лучшие тексты первого сезона

Руки и ноги мои стали будто ватными, почти как в тот день, когда я узнала о смерти отца и маленьких братьев-близнецов. Однако я не испытала настоящее горе, разумеется.

Ночью сон не шел ко мне. Я бессмысленными глазами смотрела в темный потолок, когда вдруг в тишине дортуара различила чье-то всхлипывание. Присев на постели и оглядевшись, я заметила шевеление через две кровати справа от меня, как раз где обычно спала Леля. Я уже привыкла к мраку дортуара, к тому же, в ту ночь классная дама небрежно задернула шторы, и луна немного освещала проход между кроватями.

Ежась от прикосновений к сырому камню, я, босая, приблизилась к Леле. Та плакала, кусая подушку, и что-то шевельнулось у меня внутри от жалости. Я села на край постели и стала гладить Лелю по голове, как взрослая. Она же, подобно маленькой девочке, всхлипнула еще несколько раз и затихла.

Так и подошла к концу наша нелепая вражда с Лелей, едва не испортившая нам обучение в институте. Мы не стали добрыми подругами, но после выпуска расстались совершенно довольные друг другом, расцеловавшись в обе щеки, и однажды я даже останавливалась у нее, когда с племянницей Наташенькой оказалась в Одессе.

Возвращаясь мысленно к своей юности, понимаю, что была несправедлива к Адини едва ли не больше, чем остальные институтки – к Олле. Воскрешаю в памяти ее внешность, перед взором возникают ее широкие круглые плечи, глаза навыкате и гордый рот. В ней было что-то, что создавало непреодолимую пропасть между ней и институтками и делало Адини истинной дочерью своих родителей и настоящей сестрой Олле.

Сейчас я вижу их обеих будто бы осиянными солнцем и золотом.

Пробегаю глазами по написанному и вновь ощущаю себя той девочкой, которую привезли из Малороссии в холодный Петербург. Мне становится жаль ее и других таких же девочек – избалованных или скромных, хорошеньких девиц или нескладных подросточек, волей случая собранных в институте со всех концов нашей необъятной родины.

Я так и не сумела понять, зачем нас держали в такой близости к императорской семье. Возможно, это было призвано взращивать в нас гордость и стремление совершенствовать самих себя, но скорее это побуждало нас приносить любовь к короне всюду, куда бы мы ни приходили, передавать ее нашим родичам, нашим мужьям, нашим детям. Эта любовь застилала глаза моим подругам всю жизнь.

Я осознаю абсурдность нашего положения.