Танец песчинок

Не убивать же всякого, чьё поведение тебе не нравится?

А песок продолжал шуршать под ногами, и в том шуршании рождались картины прошлого и несбывшегося…

Интерлюдия: Канга

Искушения созданы, чтобы с ними бороться, но это не означает, что всегда необходимо побеждать.

Поражение, подчас, куда приятней…

    Барон Алексей Рюманов

Восемь лет назад, в один необычайно пасмурный день Любомир Грабовски патрулирует улицу – скорее, от скуки, чем от желания сберечь покой граждан Медины. Сегодня в городе тихо, ведь приближение грозы – слишком редкий праздник, чтобы омрачать его.

Шанс того, что гроза и в самом деле разразится – ничтожен, но никто не мешает в него верить.

Большинство жителей расположились на верандах, некоторые забираются на крыши, а многие устраиваются просто под открытым небом. Люди ждут дождь; мрачное небо затянуто тёмно-серыми и чёрными тучами; вдалеке, если присмотреться, можно увидеть зарницу или попробовать убедить себя в том, что ты её видишь.

Грабовски жаждет прихода дождя, но вместо наблюдательного поста на остывающей броне вездехода, подобно остальным полицейским, детектив выбирает прогулки по улицам Медины.

Маски на его лице нет и чуть влажный ветер приносит с собой не только песчинки, но и прохладу. Кажется, будто воздух наполнен ожиданием, хотя этим наполнен сам город.

Внимание Любомира Грабовски привлекает музыка, доносящаяся из старого разбитого дома, который торчит посреди аккуратной улочки, словно гнилой зуб посреди здоровых. Кажется, что в том доме репетирует дуэт или трио, но, подойдя ближе, детектив видит, что все звуки издаёт один инструмент.

Сквозь наполовину разбитое окно можно разглядеть ободранную полусферу, обтянутую кожей, и гриф с натянутыми жилами – не металлическими струнами, это ясно совершенно отчётливо. Пальцы музыканта то зажимают жилы и дёргают их в рваном ритме, то начинают чуть барабанить по корпусу, то скользят по натянутым жилам, порождая бередящие сердце звуки.

Музыканта Любомир Грабовски замечает гораздо позже, когда мелодия стихает.

Прежде кажется, что руки и инструмент существуют сами по себе и живут, погруженные в ритм, не нуждаясь в дополнении в виде человека.

Тем не менее, чернокожий старик прекращает играть и улыбается неожиданно ровными белыми зубами, показывая Грабовски, что того заметили.

– Эта песня… – Грабовски чуть покачивает головой в такт ещё звучащим в его сердце звукам, – она совершенна.

– Песня дождя, – кивает негр. – Канга играет песню дождя.