Блокноты-3

Впереди еще сотни комнат, разбросанных по Северной и Центральной Америке, Ближнему Востоку, Европе, России… Надо успеть вернуться назад, пока не разгорелся день, пока еще не прошла утренняя бодрость, пока память не захлестнула своей горечью и радостью. Я иду назад, открывая новые двери.

Вот отделение милиции, там усталый капитан с изумлением смотрит на факс, где описана моя жизнь.

Вот маленькая кухня, откуда видно, как с Останкинской башни огромная луна стремительно падает на крыши.

Вот старая комната, где замерло время.

Тот же телефон с диском, те же стопки журналов и газет. Пожелтевшие, покрытые пылью.

Вот комната, где собираются сделать кинозал, где стоит столик с вечно полной бутылкой коньяка.

Вот комната, где в углу свалены рюкзаки, спальники, палатки, весла, спасжилеты, а на столе карта Кавказа и бутылка дешевого портвейна.

Мелькнула больничная палата, где ты держишь прохладную руку и убеждаешь в первую очередь себя, что все будет хорошо.

Вот комната в подвале, где шулер учит как надо крапить карты.

А это комната, где празднуется день рождения самой красивой девочки нашего класса. Мальчишки сидят насупленные, не зная, что надо говорить в таких случаях.

…Все, это возвращение в начало. Я бережно закрываю двери и иду одеваться, чтобы выйти в сияющий день, который еще не стал воспоминанием.

Фламандцы

Давным-давно в Москве я работал на спектрометре ЯМР. Был у этого спектрометра многотонный магнит и по этой причине он находился в подвале, в комнате без окон. Работы была непростой, эксперименты иногда длились сутками, и мне приходилось ночевать в этом подвале.

Ничего страшного я в этом не видел, у меня в комнате хранился спальный мешок, чайник, а мышей, которых было много, я не боялся. Мыши были белые и очень дружелюбные. Их разводили соседи – милые женщины из отдела генетики. Еще у них в комнатах всегда зеленела рассада, так что подвал не казался уж очень мрачным.

Вот только стены с облупленной краской наводили грусть и томление по веселым московским улицам, запаху талого снега и выхлопу автобусов на Ленинском проспекте.

– Нарисуй мне картину, – попросил я друга, который неожиданно стал копировать картины мастеров.

– Женщина сгодится? – спросил друг.

Я кивнул, и через неделю на стене, закрывая темное пятно непонятного происхождения, висела картина. На черном фоне бледнело женское лицо в непонятном головном уборе.

– Рогир ван дер Вейген, – сказал знакомый аспирант. – Фламандское возрождение.