Повести

– Нет, у меня был,– говорю,– паспорт, только фальшивый.

– Ну вот видишь,– отвечает,– а теперь у тебя и такого нет. На же вот тебе двести рублей денег на дорогу и ступай с богом, куда хочешь.

А мне, признаюсь, ужасть как неохота была никуда от них идти, потому что я то дитя любил; но делать нечего, говорю:

– Ну, прощайте,– говорю,– покорно вас благодарю на вашем награждении, но только вот что.

– Что,– спрашивает,– такое?

– А то,– отвечаю,– что я перед вами виноват, что дрался с вами и грубил.

Он рассмеялся и говорит:

– Ну что это, бог с тобой, ты добрый мужик.

– Нет-с, это,– отвечаю,– мало ли что добрый, это так нельзя, потому что это у меня может на совести остаться: вы защитник отечества, и вам, может быть, сам государь «вы» говорил.

– Это,– отвечает,– правда: нам, когда чин дают, в бумаге пишут: «Жалуем вас и повелеваем вас почитать и уважать».

– Ну, позвольте же,– говорю,– я этого никак дальше снесть не могу…

– А что же,– говорит,– теперь с этим делать? Что ты меня сильнее и поколотил меня, того назад не вынешь.

– Вынуть,– говорю,– нельзя, а по крайности для облегчения моей совести, как вам угодно, а извольте сколько-нибудь раз меня сами ударить,– и взял обе щеки перед ним надул.

– Да за что же? – говорит,– за что же я тебя стану бить?

– Да так,– отвечаю,– для моей совести, чтобы я не без наказания своего государя офицера оскорбил.

Он засмеялся, а я опять надул щеки как можно полнее и опять стою.

Он спрашивает:

– Чего же ты это надуваешься, зачем гримасничаешь?

А я говорю:

– Это я по-солдатски, по артикулу приготовился: извольте,– говорю,– меня с обеих сторон ударить,– и опять щеки надул; а он вдруг, вместо того чтобы меня бить, сорвался с места и ну целовать меня и говорит:

– Полно, Христа ради, Иван, полно: ни за что на свете я тебя ни разу не ударю, а только уходи поскорее, пока Машеньки с дочкой дома нет, а то они по тебе очень плакать будут.