Одинокий волк потерянной стаи

Мне снились окровавленные банкноты у подъездов

И одинокий прозрачный глаз, простреленный побережьем сломанных подразделений,

Птица, прибитая гвоздем к телу суток,

Уходящие степи, разрезанные насквозь,

Пылающее мясо на пепле страны. Это дождь обознался.

Запах розы и черных крыльев.

Мне снилось мое приближение

И украшенные бриллиантами ноги ушедших лет,

И лик обжаренной сковородки, как прадеда чистых страниц.

* * *

Отдыхая в пещере – шел тогда 973 год нашей эры – в Мексике, в пляшущем огне я увидел:

Потерянное портмоне забытого этнографа,

Много-много бензопил у башен городской ратуши и

образ Гитлера, только без усов.

Через 18 дней я был принесен в жертву богине Детросфеме. Сгорел на костре. А ведь был ювелиром. Ну, никакого уважения у этих туземцев.

Ужасное было времечко, скажу я Вам…

* * *

Ненавижу, когда плачут женщины и дети. Не в истерике, а тихо, спокойно. Не могу. Сразу же ничтожеством себя чувствую. Оттого и реакция неадекватная: когда успокаиваю, когда ухожу, когда начинаю психовать, стулья пинать.

* * *

Вечером он шёл по улице. Осень. Забрызганные грязью авто, пасмурные пешеходы, всё было хреново – даже душа материлась. Он шёл и не знал, куда смотреть. Вдруг, когда ему уже хотелось закричать на всю улицу, какая-то неведомая сила подняла его взгляд к небу. И небо сгустками облаков, сквозь которые были видны очертания яркого, синего облика Вселенной, виновато улыбнулось ему.

* * *

Ровинскому М.А.

Москва слезам не верит,

Москва тебя лелеет,

Москва тебя балует,

Москва тебя зовёт,

Москва тебя прощает,

Москва не упрекает,

Напоит и накормит,

Москва тебя поймёт.

Столица – не глубинка,

Но каждый здесь – соринка,

Любой, несильный духом,

Отсюда прочь уйдёт.

Москва тебя согреет,

Посолит: соль не преет.

Кровавыми зубами

Москва тебя сожрёт.

04.10.1993

* * *

Я бежал по зоопарку. Не в переносном смысле. В прямом.

Забежал я туда исключительно на пять – десять минут.

Слева и справа мелькали бассейны, террариумы, аквариумы, клетки, вольеры. Всё проносилось. Но мне нужны были только две клетки: степного волка и льва. Она…

Одинокий и забитый, но не сдавшийся взгляд исподлобья, шерсть дыбом. И какая-то наглая, дерзкая, вызывающая восторг и восхищение полуоскал – полуулыбка – полузлоба… И жуткая уверенность, что, мол, всё равно не сдамся, не сдохну здесь, уйду, только меня и видели.