Герман и Доротея

Мне это кажется счастьем! Да я ни за что б не решился

Нынче отцом называться, дрожать за жену и детишек.

Верите ль: неоднократно подумывал я об отъезде,

Лучшее в путь отбирал –  старинные деньги и броши,

Матери милой наследство, –  из них ничего я не продал.

Правда, со многим пришлось бы расстаться как с бременем лишним,

Даже с лекарственной травкой, добытой с такими трудами.

Было б и этого жаль, хоть стоит она и бесценок.

Если останется в доме провизор –  уйду я спокойно.

Спас я наличные деньги и бренное тело, так, значит,

Все спасено! Не в пример одинокому легче укрыться».

«С вами, сосед, –  возразил убежденно юноша Герман, –

Я не согласен. Мне речи подобные дики и чужды.

Тот не мужчина, кто в счастье и бедах, ниспосланных свыше,

Думает лишь о себе, не стремится ни грусть, ни веселье

С ближним делить и к тому побужденья не чувствует даже.

Именно в наши дни я б охотно на брак согласился, –

Сколько достойных девиц нуждается в мужней опоре,

Сколько мужчин без жены лишено утешенья в несчастье».

Молвил с улыбкой отец: «Вот это мне радостно слышать,

Речью приятной такой ты родителей жаловал редко».

Тут перебила отца добросердная матушка, молвив:

«Правда твоя, сынок, –  поступай, как мы поступили,

Ибо нашли мы друг друга не в пору довольства и счастья.

Узами крепкими нас злополучное время связало.

Был понедельник –  отлично я помню, ведь накануне

Страшный случился пожар, превративший в пепел наш город

Двадцать годов назад, как раз в воскресенье, как нынче.

Жаркое выдалось время, и город совсем обезводнел,

Шел на гулянье народ, разодетый праздника ради,

Кто потянулся в корчму, кто на? поле, кто на плотину.

Где-то в предместье пожар занялся, и пламя вдоль улиц

Вихрем пустилось вперед, самое себя подгоняя…

Житницы, полные хлебом, неза?долго снятым, пылали.

Улицы сплошь погорели до самого рынка. От искры

Домик отца занялся, а с ним по соседству и этот.

Самую малость спасли мы; на выгоне я просидела

Всю эту страшную ночь, сторожа сундуки и постели,

Но под конец задремала.

Ранняя свежесть, меня, до костей проняв, разбудила,

Дым я увидела, гарь да голые стены и печи.

Сердце заныло от боли. Но солнце, обычного краше

И лучезарней, взошло и наполнило бодростью душу.

Я поспешила подняться. Меня потянуло увидеть,

Что от дома осталось и живы ль цыплята, которых

Так я любила.