Герман и Доротея

Ибо, когда напоследок явился я к ним перед Пасхой

В новом камзоле, который с тех пор и висит в гардеробе,

Был я не хуже других наряжен и причесан по моде.

Только вошел я, они захихикали. Я не смутился.

За клавикордами Минхен сидела, был тут же родитель.

Слушал он дочери пенье, блаженствуя, тая от счастья.

В песенке этой, однако, я многого просто не понял,

Только и слышал все время «Памина» и следом «Тамино».

Вставить словцо захотелось и мне.

Робко спросил я о тексте, об тех неведомых лицах.

Прыснули со смеху все, на вопрос не ответя. Отец же

Молвил: «Должно быть, он знает одних лишь Адама и Еву!»

Хохот общий раздался. Смеялись девушки звонко,

Юноши вторили дружно, отец за бока ухватился.

Выронил шляпу из рук я, горя от стыда, а насмешки

Не унимались кругом, что б ни пели они, ни играли.

И поспешил я домой, досадой томим, оскорбленный,

Запер камзол свой в шкафу, растрепал щегольскую завивку,

Дав себе крепкий зарок –  в этот дом ни ногою отныне.

Был я по-своему прав –  бессердечны они и надменны.

Ходит молва, что у них я досель прозываюсь «Тамино».

Мать возразила на это: «Не должен бы, Герман, так долго

Быть на девиц ты в обиде, по сути они еще дети.

Минхен, ей-богу, добра и тебя посейчас не забыла,

Давеча лишь о тебе справлялась, ее и засватай».

Сумрачно сын отвечал: «Не знаю, уж слишком глубоко

То оскорбленье проникло мне в душу, и я не хотел бы

Видеть ее за клавиром и вновь ее песню услышать».

Вспыхнул мгновенно хозяин и голос на сына возвысил:

«Мало ты счастья принес мне! Про это не раз толковал я,

Видя, как ты отдаешь предпочтенье лишь коням да плугу.

То, что работник последний у честных людей выполняет,

Делаешь ты.

Честь бы ему приносил, вращаясь средь граждан достойных.

Мать неизменно меня бесполезной надеждой кормила

С дней твоих школьных, когда не хотел ты прилежно учиться

Чтенью-письму, как другие, и в классе считался последним.

Так-то бывает всегда, если малый лишен самолюбья

И полагает излишним расти и умом возвышаться.