Мой вагончик

Рамы на окнах и входные двери были покрашены в коричневый цвет, а наверху, под крышей, притаились гулкие и пыльные чердаки, где хозяйки сушили белье. Там было очень интересно, но нас туда не пускали. Подъезды были просторные и теплые, с большим отопительными радиаторами. У такого радиатора мы отогревались зимой, когда было еще рано возвращаться с прогулки. На нем сушили ставшие жесткими от ледяных комочков варежки. Посередине двора царила котельная из красного кирпича, радом с которой высилась куча угля. Со стороны улицы выстроились вдоль забора американские клены, а от переулка наш мирок отгораживал ряд сараев для хранения всякого скарба.

Просторная беседка, турник, лавочки, спортивная площадка. На этой площадке летом играли в волейбол или пионербол, а зимой дворник заливал каток. Под окнами жильцы разбили клумбы. Мне больше других цветов запомнились золотые шары.

Места для игр было достаточно, дети были свои, со двора. Родители общими усилиями сделали инвентарь для городков, и летними вечерами команды детей и взрослых организовывали городошные турниры.

В беседке пацаны постарше распивали портвейн и гнусаво выводили под гитару:

– Остался у меня, на память от тебя, портрет, твой портрет работы Пабло Пикассо.

Звучало очень таинственно и романтично, с надрывом, по-взрослому. Кино, вино и домино.

По выходным мама с папой частенько устраивали семейные выезды в лес за грибами или на лыжах, по сезону. Я быстро уставала и тащилась позади всех, но любила эти походы. В лесу устраивали привал и пикник.

Летом заваривали в котелке чай на листьях дикой малины, мяты и земляники.

Мама старалась всех собрать за обеденным столом хотя бы вечером, и приготовить сладкое на десерт: шарлотку на белом хлебе или кекс из пакетика, на большее, конечно, не было времени. Здесь же уделялось время воспитательному процессу:

– Уж я-то думала, что мои то дети…

Далее следовало перечисление обманутых надежд и перечень наших проступков. Братья пропускали наставления, как шумовой фон, а я вникала и старалась, но ни успехи в школе, ни попытки помогать по дому, не приносили ощущения, что я, наконец-то, соответствую.

Я часто обижалась и плакала. Родители считали правильным не обращать на это внимания:

– Бабушкино воспитание! Одни капризы! Как ты будешь на свете жить?!

Бывало, что я никак не могла успокоиться и засыпала лишь под утро.

В семидесятом году наши дома пошли на снос. Жильцы разъехались по огромному городу, кто куда.