Не верь, не бойся, не проси… Записки надзирателя (сборник)

А ты, Петя, разливай коньячок, да не забудь, майору плесни.

– Нам, командир, с красноперыми пить, конечно, западло… Но ради такого случая – твое поступление в академию отметить, да то, что мы от хозяина откинулись наконец, – ладно! Хлопни стопку, начальничек. Авось к братве нашей, что в неволе томится, добрее будешь! – предложил белобрысый.

Самохин встал, неуклюже вылез из-за тесного купейного столика и прохрипел, с трудом выталкивая слова:

– Вы… Ну-ка, быстро хватайте свои бутылки… и за дверь! А ты, старший лейтенант, за каким чертом с шушерой этой связался?

Зэки стушевались, белобрысый принялся растерянно закручивать пробку на коньячной бутылке, а чернявый согнулся над недорезанной колбасой, застыл, подрагивая лезвием ножа, и по-восточному неопределенно – то ли злобно, то ли испуганно – косясь на майора.

– Сидеть! Сидите, ребята… Ах ты… Бериевец хренов… Это тебе не тридцать седьмой год, не напугаешь…

– Остынь! – усмехнулся Самохин.

– Они прежде всего люди! – с пьяным надрывом выдохнул старлей и обнял за плечи потупившихся скорбно и обиженно парней. – А таких, как ты… мразь тюремную… народ скоро будет судить! За все зверства, за то, что вы в лагерях творили… И-эх!

– Ишь, расчувствовался… – хмыкнул Самохин. – Утри сопли-то, так по душе шаркает – смотреть не могу.

– Армия вам народ в обиду не даст! – пьяно завопил десантник. – И преступному режиму вашему служить не будет!

– Да уж вы наслужите, – горько усмехнулся Самохин. Он уже перестал злиться и смотрел теперь на старшего лейтенанта с грустной, обреченной улыбкой. – И народ под защиту себе ты, офицер, выбрал самый что ни есть подходящий. Они тоже небось невинные жертвы репрессий этого… как ты сказал? Преступного режима!

– А то нет, что ли? – ожил вдруг белобрысый.

– Закрой пасть! – пренебрежительно бросил ему майор, а потом, повернувшись к десантнику, нарочито спокойно, как малому ребенку, предложил: – Ну что ты уперся! Я ж этих отморозков насквозь вижу. Дай мне документы, деньги, я припрячу до утра. Оберут ведь тебя… Небось мать-учительница в дорогу последние собирала…

– П-почему учительница?! – пьяно возмутился старлей.